Читаем Дело принципа полностью

– Ну-с, мы вас слушаем.

– Сначала мелкие доказательства. Не столько даже доказательства, сколько отдельные поводы для подозрений и сомнений, так сказать, камешки для мозаики. Первое. Вы можете представить себе стрелка, который спрятался в глубине сада и терпеливо ожидал, покуда раскроется окно и бедная Анна подойдет к подоконнику? Как говорили римляне: кому выгодно? Какова цель? Кто эти люди? У вас есть какая-нибудь идея? – Это я уже обратилась к Фишеру. – Вот, скажите на милость, кто эти люди? Русская разведка? Или английская? Французская? Ну, даже если предположить, что какие-то могущественные силы хотели убить бедную Анну, зачем такие сложности? Зачем устраивать засаду, когда нет ни малейшей уверенности в том, что она подойдет к открытому окну? Расправиться с ней можно было бы гораздо проще. На улице или в кафе. Я, конечно, – засмеялась я, – не специалист по наемным убийствам, но, если судить по криминальным романам, которых я прочитала штук двадцать, убить человека в большом городе, особенно молодую девушку, которая ездит по городу туда-суда – это не проблема.

– Это не доказательство! – крикнул Петер, и Фишер кивнул.

– О да, разумеется, – сказала я. – Это всего лишь фон. Дальше чистая психология. Почему Петер, простите, мой дорогой, я буду говорить о вас в третьем лице, не бросился в полицию?

– Там не было полиции, – пискнул Петер. – Куда бросаться?

– Разбудить привратника, соседей, просто выскочить в коридор и закричать «Убийство! Убийство! Убийство!». Прибегут люди. Хоть кто-нибудь ночевал в эту ночь на Гайдна, пятнадцать? Это надо будет проверить, конечно. Но я абсолютно уверена, что хоть в одной-двух квартирах были люди. Выскочили бы люди. Кто-то бы побежал вниз по улице в гастхауз, где есть телефонный аппарат. И вообще, когда кругом много людей, всегда находятся два-три человека, которые знают, что делать. Взрослые, опытные, решительные люди. Почему Петер не позвал полицию? Он, и мне это совершенно ясно, боялся первого допроса.

– Любой человек испугается первого допроса, особенно когда рядом труп с пулей в голове, – сказал Фишер.

– Но это не повод не звонить в полицию. Обратите внимание: он не прикоснулся к ней. Боже мой! – я как бы в страшном волнении прошлась по комнате. – Если бы человека, которого я люблю, убили бы на моих глазах…

– Откуда вы взяли, что я ее люблю? – огрызнулся Петер.

– Стыдно, стыдно, дружочек! – сказала я и погрозила ему пальцем. – Но продолжу: если бы человек, которого я люблю, был убит, или просто человек, с которым я была близка – прошу прощения, я девица, и мне трудно судить о подробностях любовных переживаний, но все же мне почему-то кажется, что даже если бы я и не очень любила этого человека, после того как я увидела бы, что он упал, окровавленный, сраженный пулей, я все равно бросилась бы на его тело, обняла бы его, покрыла бы его поцелуями, закричала бы: «Милый! Нет, нет, нет! Проснись! Оживи!». А Петер этого не сделал. Вообще не прикоснулся. Боязнь покойников – слабый аргумент. Он просто боялся испачкаться в крови. Но поглядите, – говорила я громко и вдохновенно, – сам факт того, что человек испачкан в крови, вовсе не изобличает убийцу. Любой человек, который оказывает помощь раненому на улице, непременно испачкается в его крови, и это ни о чем не говорит. Но вот сам факт того, что человек боится испачкаться в крови – говорит о многом.

– Красиво, – сказал Фишер. – Много психологии. Похоже на речь прокурора перед присяжными. Но мы не присяжные. Нам нужны доказательства. Не эмоции, не психология, а реальные доказательства.

– Отлично! – сказала я. – Пришло время реальных доказательств. Но сначала немножечко физики. Вы учили физику в гимназии, а меня учила физике госпожа Антонеску. Вы, наверное, помните, господа, что если кинуть горящую бумажку в бутылку с широким горлышком, а когда бумажка сгорит, поставить на это горлышко вареное яйцо – то вареное яйцо будет втянуто в бутылку. Ствол револьвера в течение нескольких мгновений после выстрела в упор – та же самая бутылка, в которой только что сгорела бумажка.

– Какого револьвера? – хором спросили Петер и господин Фишер.

– Украденного у меня, – сказала я. – Господин Фишер, когда я ехала сюда, я обнаружила, что у меня в сумочке нет моего велодога. Петер вез меня от кафе до Гайдна, пятнадцать, с заездом в аптеку. Мне было дурно. Он нес мою сумочку. Я не знаю, когда он вытащил у меня велодог, но вряд ли я его просто выронила, потому что он лежал у меня в сумке в застегнутом кармашке. Петер, – сказала я, – отдайте мне револьвер.

– Нет у меня никакого револьвера, вы что? Это бред какой-то! – залопотал Петер.

– Петер, – сказала я, распахивая дверь и указывая пальцем на его тужурку, висевшую на стоячей вешалке. – Петер, – повторила я, тыча пальцем в эту куртку, – отдайте мне мой велодог!

Петер растерянно встал, вышел из комнаты и вытащил револьвер из внутреннего кармана своей тужурки.

– Хоть бы догадался выбросить где-нибудь, – сказала я ему с несколько театральным сарказмом. – Тайный агент, прости господи…