Читаем Данте Алигьери полностью

— Мама, справедливость все-таки восторжествовала, хотя и не в нашем городе, — начал Пьетро.

— Отец смог добиться высокого положения в Равенне и зовет нас туда, — продолжил Якопо, — нам даже обещаны небольшие бенефиции.

— Какие бенефиции, у вас же нет духовного звания, — устало напомнила Джемма.

— Если решение исходит от самого правителя города, то все возможно, — объяснил старший сын.

Мадонна Алигьери обвела сыновей грустным взглядом:

— Ну что же, в добрый час. Верю, что вас ожидает достойное будущее, намного лучшее, чем здесь. Жаль, я больше не увижу вас, ведь вам будет опасно возвращаться. Наши, скорее всего, сочтут ваш отъезд за измену.

— Но ты можешь навестить нас, мама, — сказал Пьетро.

— Я? Нет, — вздохнула Джемма, — у меня нет ни сил, ни денег, чтобы путешествовать. К тому же меня никто не звал. Мы с Антонией останемся. Что такое? — поморщилась она, столкнувшись с отчаянным взглядом дочери. Та зарыдала:

— Я тоже поеду к отцу.

— Это глупо и даже неприлично. Даже не думай, — отрезала мадонна Алигьери, — что ты будешь делать там, незамужняя девушка, в компании друзей отца?

— Я поступлю в равеннский монастырь. — Антония яростно вытерла слезы. — Мама! Мне был сон. Я обязательно должна увидеть отца! Хотя мое сердце разрывается при мысли, что я оставляю тебя.

Джемма взяла шитье из рук дочери, села в кресло, задумчиво рассматривая узор.

— Ты все-таки решилась вышивать Пресвятую Деву? — спросила она так спокойно, будто ничего не произошло.

— Да… — робко кивнула Антония, — но еще так много работы…

— Я закончу ее, — пообещала мать, — езжай спокойно. Надеюсь, твои братья будут охранять тебя в дороге. Правда, мальчики?

Они кивнули, не в силах сдержать слез.

— Мама… Давай ты поедешь с нами, — попросил Якопо, — мы выпросим у правителя Равенны кров и для тебя.

— Ну что вы? — Джемма неожиданно улыбнулась. — Мой кров здесь. Я не пропаду. К тому же нельзя оставить одну Лаису. Ей-то уж точно будет плохо без меня. С Богом. Благословляю вас, мои любимые дети. Антония, ты ничего не хочешь мне сказать на прощание?

Дочь помотала головой, тихо всхлипывая. Она не могла говорить.

На следующий день после обеда они выехали втроем на двух лошадях. Маленькую хрупкую Антонию посадили перед Якопо, лошадь которого была более выносливой. На привале сестра ничего не ела. Сидела, молча глядя на пламенеющий закат, в котором будто сгорала ее прежняя жизнь.

— Не переживай так. Мать поймет, — сказал Якопо.

— Да, время лечит. Хотя признаться, ты, сестрица, и меня поразила до глубины души, — добавил Пьетро, разламывая лепешку.

— Я не могла иначе, — объяснила Антония. — Правда, кое о чем пришлось все-таки умолчать, дабы уберечь маму от дополнительного расстройства. Я не сказала ей имя, под которым собираюсь принять постриг.

— И какое же? — хором спросили братья.

— Беатриче.

В тихой спокойной Равенне, будто в волшебной стране, воплощались давние мечты. Данте сидел в своем доме, окруженный почитателями. Сам правитель города декламировал наизусть его стихи, а сыновья поэта писали к ним комментарии. Нежданной радостью стала единственная дочь. Она поступила в один из равеннских монастырей и совершала много добрых дел, помогая бедным. Но главное — она приняла имя той, что вывела заблудившегося мессира из адских глубин, имя Беатриче. Он никогда не спрашивал дочь, почему ей пришло в голову совершить такой поступок, но постоянно благодарил за это небеса.

Вообще, жизнь в Равенне текла так радостно, что Данте порой казалось, что он спит. Он сочинял стихи о рае, соединяясь в них со своей настоящей и единственной возлюбленной, отнятой у него злой судьбой, но вновь возвращенной силой поэзии. «Твоя власть не в политике, а в поэзии», — говорил старый птичник Луций. Кем бы он ни был на самом деле, он оказался прав.

Но политической деятельности все же не хватало. Данте намекал правителю Равенны, что мог бы неплохо справиться с какой-нибудь дипломатической миссией. Да Полента обещал подумать и вновь возвращался к восторженному декламированию терцин своего поэтического кумира.

Стоял 1321 год. «Рай» неуклонно двигался к завершению, и это пугало Данте. Он не знал, что делать после завершения поэмы — «Комедии», как он ее называл. Уже были должным образом отмечены добрые люди прошлого. Ему хотелось поскорее начать писать финальную сцену, где он гуляет со своей возлюбленной среди райских кущ. Внутреннее чувство говорило ему, что нельзя заканчивать произведение таким образом, но он так настрадался за жизнь. Неужели в своих стихах, где он является полноправным творцом, ему не будет позволено подчинить сюжет своей воле? Нет, он сотворит этот финал, как последний аккорд торжествующего гимна своей божественной любви!