Читаем Данте Алигьери полностью

Здесь не было видно моря, но в воздухе ощущалась морская свежесть, покрывавшая город невидимым шатром, купол которого поддерживала высокая башня базилики в честь святого Франциска Ассизского (Сан-Франческо). Данте часто заходил сюда, нагулявшись по холмам, и сидел в тишине, наблюдая, как длинные клинки солнечных лучей рассекают мозаику надвое. Ему нравилось в Равенне всё — красота города, большое количество ясных дней, умиротворенный покой. Но более всего — милость правителя города Гвидо да Поленты, даровавшего изгнаннику дом. Теперь Алигьери мог больше не бояться встретить старость на улице.

Он не чувствовал обиды на Кангранде. Веронский правитель приглашал его жить к себе и делал щедрые подарки. Подарить жилье вельможа не догадался — разве это повод обижаться? К тому же Верона казалась поэту слишком суетной.

Данте посадил во дворе своего нового дома лимонное деревце. Оно росло на удивление быстро и вскоре стало точной копией погибшего флорентийского сородича. Иногда поэту казалось, что, если хорошо порыться под его корнями, — отыщутся коралловые шарики тех разорванных четок. Но вместо этого он рылся в своих воспоминаниях и познаниях, выстраивая адское здание со множеством людей, — которых ему доводилось знать лично и о которых он прочитал в исторических хрониках. Перевернутый собор из человеческих судеб становился все больше, врастая в центр земли. Маленькие кирпичики терцин образовывали прочную поэтическую кладку, способную пережить века.

Он так сроднился с Вергилием, некогда явившимся ему во сне, что порой обращался к нему с вопросами, будто к приятелю, находящемуся в соседней комнате. Однажды, просидев над рукописью двое суток подряд, Алигьери позвал своего выдуманного наставника и вздрогнул, услышав в глубине своего сознания далекий, странно знакомый голос:

— Данте, зачем ты зовешь, кого не знаешь? Позови меня, я спасу тебя от неверного пути, на котором ты стоишь.

— Кто ты? — не спросил, а скорее подумал он. И так же мысленно услышал ответ:

— Это я, это я, поистине я Беатриче. Послушай, что скажу тебе:

Пришедший к своему подопечному Гвидо да Полента обнаружил поэта лежащим на полу в глубоком обмороке. Тут же позвали лекаря, который пустил кровь. Данте быстро пришел в себя. Правитель Равенны встревоженно сказал ему:

— Послушай, не от своей ли поэмы ты болеешь? Не полезно человеку пребывать в преисподней хотя бы и лишь одним воображением.

— Но ведь вы так любите это произведение и даже учите его наизусть, — Алигьери с болью смотрел на своего благодетеля, — и потом, я… я уже не смогу бросить эту работу.

— Но зачем же бросать? — удивился Гвидо. — Просто не нужно делать ад главным героем. Пусть он будет лишь не самой большой частью твоего замысла. Например, одной третью. А две другие подели между чистилищем и раем.

— Да! Она говорила то же самое! — вскричал поэт с такой страстью, что да Полента испугался за его рассудок.

— Спокойно, спокойно. Тебе просто нужно хорошо отдохнуть, — бормотал он, расплачиваясь с лекарем.

На следующий день Данте пришел к нему с черными кругами под воспаленными глазами.

— Не знаю, что со мной, — пожаловался он, — но, вероятно, мне придется уехать. Я должен попасть на родину, чтобы хоть раз увидеть детей перед смертью.

Речь поэта звучала столь убедительно, что Гвидо да Полента захотелось схватить его за руку, дабы не отпускать из Равенны. Разумеется, правитель сдержался и сказал успокаивающим тоном:

— Не стоит. Ты же понимаешь, что это невозможно. Особенно теперь, когда ты отказался от возможности прощения.

— От этого унижения?! — вскричал Данте. — Пусть они сами ползут на коленях с веревками на шее за то, что выгнали меня!

Помолчав немного, он тихо добавил:

— Но все же ехать придется, пусть даже меня там убьют. Я не смогу умереть, не увидев детей.

— Зачем думать о смерти, тебе даже еще нет шестидесяти, — возразил правитель Равенны, — а дети… Почему бы им не переехать к тебе? Я готов дать жилье и даже подумать о доходе для них.

…Джемма ходила по отчему дому, что-то бормоча себе под нос. После смерти матери она никак не могла понять, сколько лет ей самой. То казалось, что она глубокая старуха, поскольку уже никто больше не стоял между ней и смертью. То, наоборот, в ней оживали воспоминания детства. Она узнавала трещинки в стене, которые много лет назад напоминали ей диковинных драконов, которых она мечтала вышить на гобелене. Вспоминала свои юные мечты о прекрасном женихе, который будет любить ее до гроба… Где он сейчас? Помнит ли о ее существовании?

Гулкий топот нескольких пар ног вывел ее из задумчивости. В залу быстро вошли сыновья. За ними в дверь просунулась Антония со своим неизменным вышиванием.