Читаем Даева полностью

– Здравствуй, Юля! – произнес доктор каким-то неестественно радостным тоном, склонил голову набок и стал рассматривать пациентку. – Как сегодня наши дела? Рисовала что-нибудь?

Вот ведь, эскулап, а мне про рисунки ничего не сказал! А вдруг там портрет…

– Все по-прежнему, Роберт Михайлович! – доложила медсестра, вскочившая при нашем появлении. Голос, в отличие от фигуры, у нее был тонкий. – Есть не хочет даже после инсулина, пришлось в вену, потом грузили и зонд ставили…

– Понятно, понятно, – кивал склоненной головой доктор. – Ну, ничего. Я думаю, что скоро будет у нас результат. А там и электричеством попробуем… А рисунки?

– Новых не было, Роберт Михайлович.

Кому понятно, а кому и не очень, подумал я. Я лишь догадывался, о чем была их беседа.

Юля продолжала раскачиваться, бормоча что-то себе под нос. Волосы у нее были длинные, заплетенные в косицу. Я видел ее на фотографии, но узнал с трудом. Сосредоточенное, напряженное лицо, взгляд… не безумный, как у маньяка-психопата и не бессмысленный, как у моего соседа дяди Пети после получки, а устремленный в какие-то иные миры, о которых мы не имеем понятия, о которых даже заведующий психиатрическим отделением не догадывается.

В ней угадывалось нечто восточное: в разрезе глаз, в изящных линиях тонких губ и шее, которая еще чуть-чуть – и была бы слишком длинной…

Калигари продолжал разговаривать с пациенткой, не обращая внимания на то, что говорил с пустотой. Демонстрировал ей какие-то цветные пятна на листах бумаги, рисовал что-то сам. Девушка изредка бросала на него невидящий взгляд, заглядывала в его альбомы, но никаких реакций, никакого интереса я, лично, не заметил. Все то же бормотание, все те же раскачивания. Роберт Михайлович, похоже, считал иначе, поскольку пару раз переглянулся с медсестрой, как мне показалось, с довольным видом. Наконец, он вспомнил про меня и в структуре своего монолога произнес:

– И молодой человек по имени Александр Петербургский к тебе пришел. Посмотри на него, Юля. Он тоже хочет с тобой поговорить.

Откровенно говоря, я не знал, как себя вести. Общаться вежливо-предупредительно, но немного как с дурочкой, мне не хотелось. Разговаривать серьезно? Тоже не получилось бы. Я поймал себя на мысли, что больше всего хотел бы сейчас извиниться, а затем развернуться и уйти. Позвонить Борису, сказать, что все в этом деле ясно, что, во-первых, виноват его сынок, а во-вторых, его, Бориса, нужно положить в эту больницу… И больше не заниматься этим делом, и уйти куда-нибудь отсюда, куда глаза глядят. (Правда, в данную минуту они глядели на безумную, но очень красивую девушку.)

Но чем дольше я смотрел на нее, тем отчетливее ощущал странное внутреннее состояние. Комната, в которой мы находились, доктор с медсестрой, зарешеченное окно, все словно стало каким-то размытым, зыбким. И только девушка – как будто на нее была сфокусирована резкость – она увеличилась в размере, закрыла собой всех остальных и… И я увидел то, о чем она думала, переживал то, что она чувствовала и абсолютно не пугался этих новых ощущений…

***

…раскачиваются качели! Вверх-вниз, вверх-вниз! Так приятно, так спокойно… качели… прямо как в детстве! Вверх-вниз, и замирает где-то внутри!…. Юля, Юленька не плачь… придет серенький волчок… серенький… волк. Он укусит за бочок!…