Читаем Crime story № 8 полностью

Мария вошла в зал заседаний. Первый взгляд, как отметила про себя Елизавета, девушка бросила не на судью и не хозяина, а на того, кто находился за решеткой. В ее глазах читалось что-то очень похожее на… торжество?

– Свидетельница, поясните, в каких отношениях вы были с подсудимым. – Дубровская не стала тянуть, а прямиком перешла к делу.

– У нас не было никаких отношений, – проговорила Маша, но при этом на ее бледных щеках зажглись ярко-красные пятна.

– Протестую, ваша честь! – взвился с места прокурор. – Не понимаю, какое это имеет отношение к делу.

– Сейчас объясню. – Елизавета выглядела спокойной. – Вчера свидетельница заявила, что у нее нет причин оговаривать подсудимого. Соответственно, у защиты появился повод говорить об обратном.

– Защита права. Продолжайте, – позволил судья.

Дубровская вынула из портфеля стопку писем и, словно взвешивая, подержала их на ладони.

– Не стоит отпираться, Мария, – сказала она, выдержав паузу. – Здесь есть все, о чем вы не желаете говорить. Это ваши письма?

На лице свидетельницы отразилась целая гамма чувств. Сначала это было изумление. На смену ему пришел испуг. Потом, поколебавшись, она приняла решение.

– Да, – звучало обреченно.

– Повторите громче.

– Да, это мои письма.

– Кому они адресованы?

– Саше… Я хотела сказать, подсудимому.

– Позвольте зачитать цитату? – Дубровская открыла конверт и достала лист бумаги. – «Ты испортил мне жизнь! Не думаю, что, когда наступит подходящий момент, я буду стоять перед выбором – я отплачу тебе сторицей». Что же, Мария, подходящий момент настал?

Горничная посмотрела на нее исподлобья:

– Да, мои отношения с подсудимым трудно назвать дружескими. Но во многом он виноват сам. Он заставил меня ненавидеть…

Государственный обвинитель резко поднялся с места.

– Ваша честь! Я не совсем понимаю, почему мы изучаем эти письма? Откуда они вообще взялись?

Судья внимательно взглянул на Дубровскую.

– Защитник, как я понимаю, эти письма вы получили не из рук свидетеля. Можете прояснить ситуацию? Откуда они у вас взялись?

Елизавета была в замешательстве. Что им сообщить? Рассказать о том, что письма передала ей цыганка? Бред, да и только!

– Источник пожелал остаться анонимным, – проговорила она.

– Тогда мы не можем признать их доказательствами и вести о них речь в суде, – быстро среагировал прокурор.

– Но позвольте! – с отчаянием в голосе произнесла Елизавета. – Ведь это имеет отношение к делу! Эти письма доказывают, что у свидетеля обвинения был умысел оговорить подсудимого. Они доказывают…

– Они ничего не доказывают. Государственный обвинитель прав, – пресек возражения судья. – Формально эти письма доказательствами не являются. Вы взяли их невесть откуда и заставляете нас поверить в их подлинность.

– Но вы лишаете подсудимого права на защиту! – воскликнула она.

– Вы получите замечание в протокол, – последовало предостережение судьи. – Адвокат, а вы вообще слышали о неприкосновенности частной жизни?

– Но если речь идет о свободе человека…

– Не заставляйте повторять меня дважды, – повысил тон судья. – Если у вас еще есть вопросы, то задавайте их. Нет – отпускайте свидетеля.

Елизавета проглотила набежавшие на глаза слезы.

– Хорошо, я продолжу. Свидетель, у вас была причина испытывать неприязнь к подсудимому?

Мария посмотрела поочередно на судью, прокурора, адвоката. Она ровным счетом ничего не поняла из той дискуссии, свидетельницей которой стала. Очевидно было одно: у адвоката откуда-то взялись письма. Ее письма! Стало быть, отпираться не имело смысла.

Она распрямила плечи.

– Была причина. Он посмеялся над моими чувствами.

– Ваша честь! Призовите защитника к порядку, – потребовал прокурор. – Она опять использует данные из сомнительных источников. Я так понимаю, вопрос с письмами закрыт?

– Ваша честь, я больше не ссылаюсь на письма, – ответила Елизавета и демонстративно убрала пачку со стола в портфель. – Я просто задаю вопросы свидетелю, а она отвечает.

Судья пожевал губами.

– Защитник прав. Это всего лишь вопрос. Вы можете продолжать, Дубровская…

Настал черед судебных прений. Несмотря на заранее заготовленную речь, голос Дубровской немного дрожал.