Читаем Circa semitas angustas полностью

Преображение прорывается в душе постепенно, но наступает внезапно, как бы вне времени. Зарождается она в начале от не совсем понятного несогласия с привычной правильностью, от ощущения дискомфорта, неудовлетворенности от того, что воспринималось как правильное умозаключение, или как правильный поступок. Не во внутренних дискуссиях с неприемлемым, а как раз с тем, что a priori воспринималось как правильное и аксиоматичное. Такие крупицы несовпадения внутренней удовлетворённости с привычными реакциями на явления накапливаются, пока вдруг, в надвременности не возникнет новый пазл, как другая методика понимания реальностей, с надеждой на то, что это новое образование обширнее и глубже прежнего.

А конкретным поводом перезапуска себя может послужить любое, самое что ни на есть случайное, самое малозаметное явление, пойманный даже периферийным зрением.

Для Ганса-Ульриха таким поводом стал женский плач, самый обыкновенный плач женщины. Дело было где-то в юго-восточной Азии…стихийное бедствие, землетрясение, цунами. И плачущая женщина на фоне разрушений от стихийного бедствия, в зрелом уже возрасте, ее плач…без отсылки на сексуальность, с полным отсутствием женской кокетливости…искренний плач, как плач ребенка…она еще не примирившись мысленно с произошедшим, слезными глазами, безнадежно ищущими возможность повернуться назад, в прежний порядок, коротко рассказывала о содеянном стихией, без надежды на то, что кто-то захочет или сможет ей помочь. Она была похожа на ребенка, которая споткнулась об острые камни и разбилась …и которая жалуется к подбежавший маме, что ей невыносимо больно…но здесь не было мамы, которая подняла бы на руки, перемогла бы её боль, приютив ее в своих объятиях.

Этот пассаж потряс Ганса-Ульриха. Он никак не мог уйти от образов плачущей женщины и от жалости к ней…ее заплаканное лицо сохранился в памяти, сопровождаемый со жгучими переживаниями жалости и бессилия… и этот образ спровоцировал в нем “коперниканский переворот”. Важность событий, явлений перешли на второй план, а человек, конкретный индивид занял центральное место. Отныне он воспринимал человека мерилом всех вещей, признавая его полную автономность, полагая, что все дискриминирующие человека институции должны быть нивелированы, в том числе и посредством вмешательства государственных механизмов, в пользу обеспечения незыблемости прав и полной свободы индивида.

Ганс-Ульрих полагал, что события, явления сродни на безумную стихию, направлять или совладеть которыми человеку не под силу. А сам человек заброшен в этот враждебный для него мир и стоящий перед неминуемой смертью он еще умудряется… утопясь в этом потоке горя- находит для себя и сочинять для других поводы для радостей.

Несмотря на произошедшие перемены в настроениях, оставалось ощущение беспокойства из-за часто возникающего сомнения в какой-то незавершенности процесса. Гансу-Ульриху казалось, что перемены затронули не суть его мировоззрения, а носили больше аксиологический характер, меняя лишь ценностные значения ее главных постулатов. Он попробовал вжиться в это новое мироощущение, несмотря на то, что чувствовал в нём себя неуютно.

…

“В темноте все коровы черные” … для развеивания этой, нивелирующей индивидуального темноты, следовало бы выйти за пределы обобщающих закономерностей и нащупать индивидуально характерное для каждого, обнаружить их собственное своеобразие, познать или хотя бы понять их…Ганс-Ульрих сфокусировался на людях, старался не предлагать им темы разговора, не навязывать им абстрактные вопросы этики, политики, о сути бытия…не подсказывать им правильные, как ему казалось-позиции, не вести беседу самому, а больше прислушиваться.

Для него не стало неожиданностью обнаружение, если сказать точнее, подтверждение того, что массово распространенный стиль здесь-бытия человека не выходит за рамки сугубо соматического, ограничиваясь дилеммами по поводу пропитания, обустройства собственного бытового пространства и размножения. Во все эти суетливые заботы человек вносит только для него характерную черту хищничества…назовем это хищничество с человеческим лицом.

Человеку важно добиваться благосостояния для себя, но таким образом, чтобы достигнутое им подавляло других и происходило за счет подавления других. Плохо скрытая страсть человека к подавлению ближнего выступает таким мощным мотиватором человеческой активности, что порой невозможно отличить что важнее, обретение благосостояния или избавление от ближнего путем его подавления. Те, кто удачно, совмещают эти две способности, у кого уже имеются весомо накопленные, практические результаты… они и являются всеми признанной элитой, избранной частью людского сообщества и таких назначают представителями или в департаментах правления доверяют вести хозяйственные вопросы.