Читаем Что вдруг полностью

Что вдруг

Парикмахер Пьер,Парикмахер Пьер,Жизнь твоя легка —Что же ты не весел.Брей, стриги и пой.Но стоит тоскаВ белом балахонеУ высоких кресел.За окном тихаУлица. Вдоль стенЕле реет снегВ тюлевых,ах, занавесках.Ну, а здесь тепло,Светят зеркалаНежно, как во сне,раженным блеском.Кажется, вблизиМузыка играет,И под тихий вальсКомната плывет.В этой чистотеКаждый понимает)Парикмахер ПьерВесело живет.В праздник – тишина,Ты не ждешь клиентов,И тебя не ждут.Будто техник спит —Он едва-едваСматывает ленту,И на полотнеКомната дрожит.Связан каждый жест,Ты почти недвижен,порхающем блескеПьешь холодный чай.Ровен твой пробор,А – пробора ниже —На пустом лицеУсики торчат.Выстроена жизнь.Чем же ты напуган?Ты богат и сыт.Все твое – твое.Что же ты глядишьПристально в тот угол,Где – тебя боясь —Канарей поет?Что-то здесь не то.Кажется непрочнымЭтот прочный быт.Вот висит пальто —Криво, как нарочно.Падает снежок… Голова болит…¹³

В поэтике модернизма нашлось место для различного рода продуктов парикмахерского вмешательства – эшафодажа, челки, тонзуры, пробора. Некоторые неизбежные приметы парикмахерского топоса – холодок шампуня и металлических инструментов, режущая и колющая угроза в сочетании с профессиональной шутливой словоохотливостью исполнителя, наследника Фигаро, подобие грима Пьеро у клиента – перечислены в стихотворении поэта 1910-х, вообще говоря, малозначительного и тогда еще не очень умелого, но интересного как уловитель и имитатор модных поэтических практик – будущего пародиста Александра Архангельского (который, кстати, сообщал о себе в стихотворной автобиографии – «Мать моя / была по специальности швея. / Отец был спец по части брадобрейской»):

Это вьюга железными игламиПрокалывает нежную кожицу.В парикмахерской брили и стриглиИ зловеще лязгали ножницами.В парикмахерской возле Лагутина,В суррогатах всякой косметикиПарикмахер смеется и шутитИ уныло сидят поэты.<…>Это вьюга железными игламиПрокалывает нежную кожицу.О, лучше б не брили меня и не стригли,И зловеще лязгали ножницы¹⁴.

В цирюльнях, таким образом, гнездится обещание музыки и театра, пира искусств (вспомним, надеюсь, не некстати чаплинского двойника-антипода великого диктатора, который бреет посетителя под «Венгерский танец» Брамса). В стихотворный трактат этот мотив развернут в стихотворении Алексея Лозина-Лозинского «Парикмахерская»:

В парикмахерской есть острая экзотика…Куклы, букли, пудра, зеркала;У дверей мальчишка с видом идиотика;Строй флакончиков на мраморе стола.На щеках у посетителя намыленаПена, точно пышное жабо.Бреет страшной бритвой с пристальностью филинаПолунищий пшют иль старый би-ба-бо.И улавливаю всюду ароматы я —И духов, и мазей, и румян,Будуарные, фальшивые, проклятые,Как напыщенный и пакостный роман.Как старательно приклеено приличиеК мертвым куклам или ко пшюту!И, как каменный, гляжу я на обличия,Маскирующие смерть и пустоту.О, мне страшно, не увижу ль я, бесчувственный,Здесь однажды – белого Пьеро,Умирающего с розою искусственнойЗа ужасно-водевильное Добро?¹⁵

Призрак смерти в парикмахерском салоне иногда материализуется, как у поэта из символистского «третьего сорта»:

Перейти на страницу: