Читаем Что вдруг полностью

Что вдруг

Мы шли по стране Утанги,Мы не знали других дорог,Там грозили нам бумерангиИз туземных плоских пирог.Целый день нас жажда терзала,Было небо, как белая жесть.Я случайно убил шакала,Но никто не дал его есть.Венецианским аграфомЮжный Крест нам в пути светил.Я долго бился с жирафомИ его, наконец, победил.

На Брюсова:

ЭвксинояЯ ждал тебя. По пурпуру ковровРассыпал розы знойною волной,Чтоб ты дышала страстною мечтой,Чтоб ты ходила в ласке лепестков.Я ждал тебя. Хиосское виноВ амфоры налил теплое, как плоть,И всех телиц велел я заколоть,Когда, искрясь, запенилось оно.Я ждал тебя. Курильницы возжегИ засветил треножников огонь,И факел взяв в горячую ладонь,Я вышел с ним на мраморный порог.И в содроганьях грезы и тоскиЯ ждал тебя. Напрасно. День светлел,Мой дымный факел с треском догорел,И красных роз увяли лепестки.

На Кузмина:

Жимолость, шалфей и кашкаВсе о любви вздыхают.Даже самая маленькая букашкаДругую букашку обожает.Рыжекудрый Феб-солнцеГрешника ль, святого греет;У голландца и у японцаОдинаково сердце млеет,Когда в городе бывает наводненье,Непременно палят из пушки,Ах, мне хочется в это воскресеньеСосчитать все твои веснушки.

(Звено (Париж). № 2, 12 февраля; № 3, 19 февраля; перепечатано: Лепта. 1994. № 20. С. 148–149).

23.

Ср.: «Доверчивый, беспомощный, как ребенок, лишенный всяких признаков “здравого смысла”, фантазер и чудак, он не жил, а ежедневно “погибал”. С ним постоянно случались невероятные происшествия, неправдоподобные приключения. Он рассказывал о них с искренним удивлением и юмором постороннего наблюдателя. Как пушкинский Овидий,

Он слаб и робок был, как дети, —

но кто-то охранял его и проносил невредимым через все жизненные катастрофы. И, как пушкинский Овидий,

Имел он песен дивный дар…

Тоненький, щуплый, с узкой головой на длинной шее, с волосами, похожими на пух, с острым носиком и сияющими глазами, он ходил на цыпочках и напоминал задорного петуха. Появлялся неожиданно, с хохотом рассказывал о новой свалившейся на него беде, потом замолкал, вскакивал и таинственно шептал: “Я написал новые стихи”. Закидывал голову, выставляя вперед острый подбородок, закрывал глаза – у него были веки прозрачные, как у птиц, и редкие длинные ресницы веером, – и раздавался его удивительный голос, высокий и взволнованный, его протяжное пение, похожее на заклинание или молитву. Читая стихи, он погружался в “аполлинический сон”, опьянялся звуками и ритмом. И когда кончал, смущенно открывал глаза, просыпался.

<…> мы встретились с ним в “Профессорском уголке”, в Алуште. Он объедался виноградом, объяснял мне свои сложные финансовые операции (у него никогда не было денег), лежал на пляже и искал в песке сердолики. Каменистая Таврида казалась ему Элладой и вдохновляла его своими “кудрявыми” виноградниками, древним морем и синими горами. Глухим голосом, под шум прибоя, он читал мне изумительные стихи о холмах Тавриды, где “всюду Бахуса службы”, о белой комнате, где “как прялка, стоит тишина”. <…> Житейские катастрофы тем временем шли своей чередой. Осипу Эмильевичу было поручено купить в Алуште банку какао. На обратном пути в “Профессорский уголок” он сочинял стихи и в рассеянности съел все какао. Какие-то кредиторы грозили ему; с кем-то он вел драматические объяснения» (Встреча. Париж. Сб. 2, 1945. С. 30–31; перепеч.: Даугава. 1988. № 2. С. 112–114; ср. С. 109 – пародия К. Мочульского на крымские стихи Мандельштама; Воспоминания о серебряном веке. М., 1993; Мандельштам и античность. Сб. статей под ред. О.А. Лекманова. М., 1995).

О чтении этих воспоминаний весной 1946 г. в Париже сообщалось в советской печати:

Перейти на страницу: