– Господа присяжные, прежде чем разойтись по домам, будьте любезны, пройдите вон в ту комнату, за этой дверью. Мне нужно сказать вам пару слов, а потом я вас отпущу. Пожалуйста, не возражайте, а делайте, как вам говорят. Я не задержу вас надолго… Мистер Пенник, я не могу больше с вами пререкаться. Старший инспектор, поручаю арестованного вашим заботам.

– Но когда состоится суд? – повысил голос Пенник. – Сколько мне придется находиться под арестом?

– Точно я не могу сказать. Сейчас начало мая. Возможно, вы предстанете перед судом присяжных в Кингстоне в конце июля. Точнее не могу сказать.

– Через три месяца?

– Да, примерно.

Даже несмотря на широкие плечи и грудь Пенника, Сандерс не ожидал, что тот обладает такой необыкновенной силой. Пенник проявил такое поразительное проворство, что ногти Мастерса лишь скользнули по ткани его плаща, но не смогли схватить его. Стол коронера был тяжелым, дубовым, но Пенник одним мощным рывком поднял его на вытянутых руках и изо всей силы ударил бы им коронера по лицу, словно каменной плитой, если бы в эту минуту у него не подвернулась лодыжка. Стол в его руках задрожал, а через мгновение Мастерс уже обхватил Пенника за плечи и грудь; стол задрожал еще сильнее и с грохотом упал на пол, а двое полицейских тут же набросились на Пенника.

У коронера побелели губы, но он только потрогал свои очки, словно проверяя, на месте ли они.

– Думаю, этого достаточно. Инспектор, вы держите его?

– Да, мы его быстро скрутили, сэр,

– Полагаю, нам больше не стоит рисковать. После такой выходки вы уже сами решите, в какую камеру поместить мистера Пенника. Мистер Пенник, вы говорили о необходимости точно следовать букве закона, именно так мы и поступим в вашем случае. Но похоже, ваша собственная микстура вызывает у вас изжогу. А теперь, господа присяжные, прошу следовать за мной…

Громко шаркая по полу ногами, присяжные покинули зал вслед за коронером. А захваченный в плен Пенник остался в темной комнате. Сандерс по-прежнему не видел его лица, но нарядные плащ и шляпа слишком сильно контрастировали со сложившейся обстановкой.

Затем Пенник снова заговорил.

– Господь всемогущий! – сказал он, неожиданно прижимая костяшки пальцев к уголкам глаз и не оборачиваясь. – Вы не можете так со мной поступить. Это чудовищно. Это жестоко. Это настоящая пытка. Три месяца в камере, три месяца взаперти, три месяца, чтобы сойти там с ума! Я этого не выдержу. Я требую соблюдения закона!

Г. М. подошел к Пеннику тяжелой, но на удивление бесшумной походкой и встал рядом. Подвинув к себе стул из переднего ряда, он уселся на него и очень тихо обратился к Пеннику:

– Садитесь, сынок.

<p>Глава восемнадцатая</p>

На участке, где дежурил констебль Леонард Ридл, серьезные происшествия и преступления происходили очень редко. И Ридла это вполне устраивало.

Он любил свой участок не только за тихую благопристойную жизнь, но и за то приятное чувство, которое ему дарили знакомство с благородными обитателями этих мест, за возможность наблюдать за ними со стороны, а также незаметно беречь покой этих восхитительных домов. Он начинал свой обход с Парк-Лейн, затем шел вдоль Маунт-стрит до Беркли-сквер, оттуда – до поворота на Керзон-стрит, а затем снова возвращался на Парк-Лейн. Просто удивительно, сколько всего можно узнать о людях, причем совершенно для них незаметно. Как обстояли у них дела, кто куда отправился, какие возникали домашние неурядицы. А ведь для всех этих людей он оставался всего лишь малознакомым полицейским, которому они могли в лучшем случае пожелать спокойной ночи. У констебля Ридла были и любимчики, и наиболее приятные части маршрута. Некоторых жильцов квартала он знал по именам и дружил с их шоферами. Но большинство мысленно снабжал номерами и краткими описаниями. Точно так же гардеробщик дает своим клиентам запоминающиеся прозвища и безошибочно возвращает каждому владельцу его шляпу. Иногда в Ридле даже пробуждались чувства сродни отцовским, временами он ощущал себя почти что божеством. И когда в дружеском разговоре Ридла называли знатоком человеческой природы, тому было приятно слышать такие слова.

На самом деле такое определение дал Ридлу один из его «номеров». Однажды вечером житель дома номер одиннадцать по Д’Орсе-стрит (молодой, а не старик) возвращался в три часа ночи с веселой попойки. Этот номер одиннадцать с Д’Орсе-стрит стоял, повиснув на почтовом ящике, и сперва ему захотелось поговорить об астрономии, а затем – о коварстве женской натуры. Все дело в том, что номера одиннадцать только что бросила невеста, и он пребывал в философском настроении. В одном из своих высказываний он и назвал констебля Ридла знатоком человеческой природы. Как это часто бывает, когда мы навеселе, хочется думать, что наш собеседник является такой же глубокой личностью, как и мы сами. После этого случая Ридл стал относиться к номеру одиннадцать с большой симпатией, и именно это стало причиной того, что Д’Орсе-стрит – маленькая тупиковая улочка, отходившая от Маунт-стрит, – вызывала у него такой живой интерес.