Читаем Четвёртый Рим полностью

Света была в истерике и сквозь слёзы просила о помощи. В таком состоянии, подробностей не выведать, и Сергей решил отвести девушку к отцу Алексию, чтобы тот её успокоил. Хотя… Света наверняка уже вызвала помощь. Логичнее было бы покараулить её тут, пока не прибудет спасательная группа и предоставить им разбираться самим. Зачем ему в это лезть? Света не его женщина, а ребёнок — её сын от другого, более «достойного» мужчины. Ради любви, которой уже нет? А Сергей именно разлюбил Свету, а не просто «смирился с её потерей». В сердце больше не ёкало, по крайней мере так сильно, как в шестнадцать лет. Конечно, бросать человека, даже не будь она его знакомой, в такой ситуации, откровенно не по-мужски. Но так его «джентельменский долг» будет вполне исполнен ожиданием приезда помощи. Нет. Лучше не пороть горячку.

«Дождусь спасателей, сдам девку им и раз и навсегда распрощаюсь с детской сказочкой о любви».

Первое пробуждение сопровождалось болью настолько сильной, что Алексей Никитин почти не чувствовал своего тела и не мог двигаться. Второе пробуждение случилось спустя какое-то время и оно было не полным. Но, сквозь дрёму, Алексей слышал голоса принадлежащие Ильину и незнакомой женщине. Когда Михаил обратился к ней эпитетом «Ваше Превосходительство», то Никитин пожелал, чтобы его окончательно убило тем взрывом. Валерия Долгорукая. За вольнодумство и смутьянство абсолютно любой аристократ жестоко покарает простолюдина, но ей нужны лишь поводы. Говорят, что никто не уходит живым попадая за стены её владений. И это ложь. Долгорукая периодически специально отпускает случайных пленников, искалеченных и сошедших с ума, чтобы они несли в словах весь ужас, который творит кровавая графиня с пленным народом и даже собственными поданными.

В третий раз, Никитин проснулся уже полностью здоровым. Он даже не чувствовал слабости. Очевидно, медицинские аппараты имели особые датчики передающие данные о состоянии пациента, ведь стоило Алексею открыть глаза, как перед ним возник голографический образ Валерии Долгорукой.

— Так-так-тааак, — загадочно протянула женщина — Мой главный защитник «сирых и убогих» всея Староярска.

— Я не ваш. — нагло ответил Алексей, сам не понимая, почему.

Глаза Долгорукой угрожающе сузились.

— Отрезать бы тебе язык и яйца, чтобы поубавить спесь и научить почтению к Избранным. Но радуйся — ты так развлёк меня своей войной с вольниками, а затем и Ильиным, что в качестве благодарности, мне хочется побыть милосердной. Поэтому, я разжую тебе одну аксиому, чтобы ты впредь не огрызался: ты — принадлежишь мне, как и всё в Староярске, как и сам Староярск. Все твои трогательные потуги поддерживать в городе порядок сходили тебе с рук, да и порой удавались, только потому что я так захотела. Весело за тобой наблюдать, как будто комедийный сериал смотрю.

Никитин попытался подняться и не без удивления обнаружил, что не привязан к кровати. Долгорукая не боится побега, а значит охрана в месте где он лежал, высокая.

— Я могла бы дать тебе умереть под завалами полицейского участка, но вместо этого я не просто спасла тебя, а вылечила, даже прописала в медицинскую программу операцию на сердце. В твои годы, оно уже барахлит. А знаешь почему? — тут Долгорукая маниакально улыбнулась — Я люблю ломать свои игрушки лично, а приятнее всего ломать целое.

Алексей Никитин не мог смотреть на столь безумный оскал своей, даже противно признавать, «госпожи», поэтому он отвернулся и увидел пустующую больничную кровать Ильина. Тот, видимо, уже «выписался».

— Он жив и с ним всё в порядке. — поспешила разочаровать его Долгорукая — Пока. Потому что он полезен мне живым, в отличии от тебя. Хотя твои приключения на посту начальника полиции изрядно веселили меня, но быть смешным недостаточно.

Голограмма княгини исчезла, а в больничную палату вошла охрана. Двое солдат личной гвардии Долгорукой, что было видно по их современному снаряжению, обходящему оное у обычной армии на два века вперёд. Сопротивляться было бессмысленно, но и поддаваться тоже. Поэтому, когда Никитина потащили прочь из палаты, тот безвольно повис в их руках, словно был неживым.