Читаем Четвертый К. полностью

— Потому что не в моем характере делать что-то ради проформы, — объяснил Кеннеди. Как он заметил, Ябрил поверил, что он человек морали, и ему можно доверять в границах этой морали. Фрэнсис Кеннеди вновь вызвал в памяти образ Терезы и ее веру в доброту Ябрила, и сказал. — Вас возмутило предположение, что ваши люди устроили взрыв атомной бомбы. Теперь у вас есть возможность реабилитировать себя и своих товарищей. Почему же не использовать такой шанс? Или вы боитесь, что не выдержите испытания?

Ябрил посмотрел в глаза Кеннеди.

— Я не верю, что вы можете простить меня, — сказал он.

— А я и не прощаю вас, — вздохнул Кеннеди, — хотя понимаю мотивы ваших поступков. Вы считали, что помогаете вашей стране. Я сейчас поступаю точно так же и делаю это в пределах моей власти. Мы разные люди, я не могу делать то, что делаете вы, а вы — не обижайтесь — не можете сделать то, что делаю я сейчас. Отпустить вас на свободу.

Президент видел, что почти убедил Ябрила, и продолжал уговаривать его, используя свой ум, свое обаяние, свою внешность честного человека. Он выступал перед Ябрилом в разных обличьях, прежде чем выложился весь и понял, что добился, в конце концов, успеха, когда увидел на лице Ябрила улыбку, выражавшую жалость и презрение. Тогда он убедился, что завоевал доверие Ябрила.

Через четыре дня, после того как Ябрил прошел медицинское исследование и был переведен обратно в тюрьму ФБР, его навестили два человека. Это были Фрэнсис Кеннеди и Кристиан Кли.

Ябрил держался совершенно непринужденно и раскованно.

Все трое в течение часа мирно пили чай и ели маленькие сандвичи. Кеннеди следил за Ябрилом, выражение лица которого изменилось. Оно стало мягким, в глазах появилась грусть. Ябрил мало говорил, но внимательно разглядывал Кеннеди. Кеннеди и Кли словно пытались разгадать некую тайну.

Он выглядел умиротворенным и излучал такую чистоту души, что Кеннеди не в силах был смотреть на него и в конце концов ушел.

Решение по поводу Кристиана Кли было очень болезненным для Фрэнсиса Кеннеди, а для Кристиана оно оказалось совершенно неожиданным. Кеннеди пригласил его в Желтую комнату для частной беседы, при которой не присутствовал даже Юджин Дэйзи.

Президент начал разговор совершенно спокойно:

— Кристиан, ты всегда был самым близким мне человеком, не считая моей семьи. Я думаю, мы знаем друг друга лучше, чем кто бы то ни был. Поэтому надеюсь, ты поймешь, что я должен просить тебя подать в отставку после моей инаугурации.

Кли смотрел на его красивое лицо, озаренное легкой улыбкой. Он не мог поверить, что Кеннеди выгоняет его безо всякого объяснения и спокойно произнес:

— Я знаю, что иногда задевал за углы, но моей конечной целью всегда было уберечь тебя от любой беды.

— Ты выполнял свою работу превосходно, — сказал Кеннеди. — Я никогда не выдвинул бы свою кандидатуру в президенты, если бы ты не обещал обеспечить мою безопасность. Но теперь я ничего больше не боюсь. Я помню, как корчился от страха в былые времена, а сейчас у меня нет такого чувства.

— Тогда почему ты меня увольняешь? — спросил Кристиан.

Его слегка подташнивало, он не ожидал такого удара от своего друга, от человека, которого он обожал больше чем кого либо другого на этом свете.

Кеннеди грустно улыбнулся.

— Все дело в атомной бомбе. Я понимаю, ты сделал это ради меня, но все равно не могу смириться.

— Ты хотел, чтобы я сделал это, — сказал Кристиан Кли.

Теперь пришел черед Кеннеди удивиться. Он воскликнул:

— Крис, ты знаешь меня почти тридцать лет. Когда это я был настолько аморален? Ты всегда говорил, что ценишь мою честность. Как же ты мог подумать, что я ждал от тебя такого ужасного поступка?

— И мы по-прежнему останемся друзьями? — усмехнулся Кристиан Кли.

— Конечно, — ответил Кеннеди.

Но Кристиан уже знал, что они с Кеннеди уже никогда не будут друзьями.

Оракул вызвал к себе членов Сократова клуба, и как они ни были богаты и могущественны, никто не рискнул отказаться. Кроме того, данное приглашение вселяло надежду, что старик может разрешить их проблему, касающуюся Фрэнсиса Кеннеди.

Оракул принимал их в своей огромной жилой комнате и, несмотря на возраст, был очень оживлен. Его движения казались более энергичными, кресло-каталка с моторчиком то и дело сновала между гостями, он крепко пожимал им руки, при этом глаза его блестели. Это оживление, столь неуместное для такого старика, производило впечатление на присутствующих, потому что он был самым богатым среди всех и имел свою долю в каждой из их империй.

Джордж Гринвелл завидовал столетнему старику, который был так бодр. Гринвелл, в свои восемьдесят, обладая хорошим здоровьем, гадал, сможет ли достичь такого благословенного долголетия. Сколько еще радостей в жизни, думал Гринвелл, но надо быть осторожным.

Для совещания Оракул использовал длинный стол в столовой. Слугам было запрещено входить, но здесь находился бар с напитками и блюда с сандвичами к английскому чаю.

Оракул, сидя во главе стола, приветствовал каждого из собравшихся. С Джорджем Гринвеллом он пошутил по-стариковски:

— Хорошо, что мы оба еще здесь.

Берту Оудику он сказал: