Читаем Четвертый Дюма полностью

Когда и я перебрался в столицу, которая в то время (двадцатые годы), как магнит, притягивала все талантливое из провинции, то Кирилла уже там не застал. Он отправился в Германию, влекомый своей бешеной планидой, жаждой легкой и блестящей жизни. Я был тепло и охотно принят в кругу его литературных противников, так как не скрывал своего отрицательного до мелочей отношения к его поэзии и идейным позициям. Впрочем, по сути дела, в Софии уже не осталось даже его противников, о нем просто позабыли. К тому времени относится и наша достаточно оживленная переписка, из которой мне хотелось бы процитировать некоторые отразившие дух эпохи отрывки. Вот, например, что я пишу, помимо всего прочего, в письме в Лейпциг, датированным 12 ноября 1928 года:

С восторгом прочел твоих «Печенега и монахиню». Уж эти-то стихи и вправду четко вырисовываются на фоне бесцветной, немочной поэзии, настолько характерной для нашего времени, что…

Искренне твой

Вот еще одно письмо, отосланное в 1929 году и адресованное уже в Берлин. В то время, как мы поняли, Кирилл переживал тяжелый творческий кризис, выкарабкаться из которого, как мне кажется, ему уже было не суждено.

Вижу, тебе еще не наскучило приятно поражать меня странными взлетами твоей совершенной поэтической фантазии. Читал новое издание твоей «Гюрги» (в свое время по какой-то нелепой случайности она ускользнула от меня) и на протяжении всего чтения, поверь мне, не мог сдержать слез. Ты и вправду гений, милый собрат по перу, а мы все здесь — лишь какие-то недоделанные карлики…

Целую тебя и по-братски обнимаю.

Когда же в конце 1929 года и я отправился в творческую командировку в Германию на несколько месяцев, то Кирилла уже там не застал. Гонимый своей патологической мнительностью, жаждой признания и ничем не оправданными амбициями любой ценой возвыситься над всем сущим, он переехал в Прагу. Конечно же, он и пальцем не пошевелил для перевода моих произведений. Оправданием тому послужила творческая депрессия, желание покинуть этот мир и прочие подобные глупости.

По возвращении в Софию мне удалось разузнать его новый адрес, который он старательно скрывал (вбил себе в голову, что его литературные противники хотят уничтожить его и физически), и я успел отправить ему в Прагу одно коротенькое письмецо: