Тодд Симода

Четвертое сокровище

Часть первая

Теории сознания

Беркли

Киити Симано, основатель и сэнсэй[2] школы японской каллиграфии Дзэвдзэн, поглубже макнул кисть в тушечницу, наполненную суми. Легкими движениями он отжал кисть о чернильный камень, пока точно рассчитанная лишняя капля не стекла медленно в канавку. Затем плавным движением кисти по бумаге нарисовал простую горизонтальную черту.

— Видишь, — сказал он Годзэну, своему лучшему ученику. — Если угол кисти слишком острый, черте недостает жизни. Попробуй еще раз.

Годзэн кивнул и смочил кисть тушью.

^{Горизонтальная черта является одним из 24 основных графических элементов (ключей), входящих в официальную таблицу иероглифов и их сочетаний (гакунэнбэцу кандзи хайтохё). Таблица основных иероглифических комбинаций и графических элементов утверждается японским Министерством культуры. Каждый кандзи — японский иероглиф, заимствованный из китайского языка, — состоит из комбинации ключа и графических элементов.}

^{По другим классификациям число основных компонентов иероглифа может варьироваться от 8 (восемь графических элементов, входящие в иероглиф «вечность», «эйдзи хаппо») до 72. Горизонтальная черта выглядит простой в написании, однако на самом деле отработка ее гармоничного начертания очень трудна. Черта не должна быть ни строго горизонтальной, ни симметричной, ни слишком наклонной, ни слишком асимметричной. Тут очень важно качество кисти, используемой для каллиграфии (кисть входит в число «четырех сокровищ каллиграфа»). Для изготовления лучших кистей используется шерсть с груди китайских овец. Волоски ее очень прямые и служат долго, обладая при этом достаточной эластичностью, которая позволяет контролировать толщину и направление линий. Хотя хороший каллиграф может написать красиво и плохой кистью, каллиграфические шедевры создаются только лучшими кистями.}

^{Дневник наставника. Школа японской каллиграфии Дзэндзэн}

Пока Годзэн отрабатывал горизонтальную черту, наставник погрузился в размышления: как бы ему хотелось вернуться домой, в Киото, где двадцать три года назад он окончательно понял, что она больше не хочет иметь с ним дело. Она так и не объяснила, почему, но без нее ему незачем было оставаться в Америке. Конечно, и в Японии у него ничего не осталось: ни школы, где он мог бы преподавать, ни студентов, которых он мог бы обучать, ни семьи, — все это теперь не имело к нему никакого отношения. Но в Японии он по крайней мере был бы дома.