Николай колебался. Он понимал, что отказать фактическому главнокомандующему армией — генералу Алексееву — и другим генералам, в том числе и Рузскому, почти невозможно. За ними стоит реальная сила, которую еще недавно он считал целиком своей. Теперь эта сила ломала и сгибала его волю. И он ничего не мог противопоставить ей. Он был в плену у своей собственной армии. Но он ждал новых сообщений из Петрограда. От генерала Иванова, так отличившегося в 1907 году. Теперь Иванов уже должен расчистить для него путь в Царское Село, а затем приняться и за бунтовщиков в Петрограде. Он еще не знал, что Иванов, побывав в Царском Селе на станции Александровская, уже переставил паровоз в хвост своего эшелона с георгиевскими кавалерами и катит назад, а Вырицу, ввиду невозможности противостоять и царскосельскому гарнизону, перешедшему на сторону восставшего народа, и полкам, идущим из Петрограда на выручку товарищам в Царском Селе.

Николай надеялся почти на чудо: какая-либо боевая часть силой оружия «вразумит» всех этих смутьянов. Уж тогда-то он по-другому заговорит с генералами, которые позволяют себе давать ему, самодержцу, подобные советы.

— Оставьте меня, — спокойно произнес Николай. — Я подумаю и напишу ответ.

Через час Рузский, возвращавшийся в царский вагон из штаба, где был аппарат Юза, перехватил на платформе Воейкова.

— Вот, иду отправлять телеграфом манифест о Родзянке, — похвастался дворцовый комендант.

Рузский взял у него бланк, прочитал и отказался возвращать.

— Здесь я рассылаю телеграммы, — строго заявил он.

Зажав листок в руке, генерал вошел в царский салон. Он отбросил всякий этикет и возмущенно заявил царю о том, что его телеграмма не содержит и упоминания об «ответственном» перед Думой министерстве, а вместо этого изъятие ряда важнейших министерских постов из назначаемых Думой. Генерал снова и снова повторял о том, что Ставка не может отвечать за дальнейший ход войны и даже за безопасность его величества перед лицом революционного народа, если он не дарует ответственное министерство…

Наконец Николай окончательно сдался и попросил Рузского оставить его на несколько минут. После краткого одиночества он передал Рузскому текст, в котором сообщалось о его согласии на ответственное министерство во главе с Родзянкой.

Немедленно депеша была передана в Ставку. В Могилеве ее принял генерал-квартирмейстер Лукомский, который вместе с дипломатическим агентом Ставки Базили быстро подготовил и отправил в Псков соответствующий проект манифеста. А из Пскова, чуть успокоенного решением царя, полетела депеша генералу Иванову за подписью Николая: "Надеюсь, прибыли благополучно. Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не принимать".

Николай Романов думал, что своим манифестом Родзянке он успокоил народное возмущение. А что касается новоявленного диктатора Николая Иудовича Иванова, то Николай Александрович полагал его уже почти приступившим к карательным действиям. Но пока решил "гусей не дразнить".

Лишь в первом часу ночи генералы штаба Северного фронта покинули царский вагон. Конвойцы убрали трапик с ковром. В зеркальных окнах погас свет. Николай Романов, пока еще государь всея Руси, и малыя, и белыя, и прочая, и прочая — отошел ко сну. Он всегда спал крепко, когда принимал какое-нибудь определенное решение. Так и теперь. Он решил продолжать бороться с генералами и с Думой.

56. Псков, 2 марта 1917 года

Измученный, невыспавшийся главкосев с совершенно позеленевшим лицом просидел с половины четвертого до восьми утра в комнате юзистов своего штаба. Колесо Юза вместе с бесконечной бумажной лентой мотало и мотало из Рузского все его оставшиеся нервы. В ушах стоял скрипучий писк приемного аппарата: "Ти, ти, ти!" — и похожий на стук дятла по сухой сосне передающего: "Ток, ток, ток!" Вызвал генерала Рузского к аппарату Родзянко, приехавший для этого в два часа ночи в дом военного министра на Мойке, 67, где был прямой провод в штабы всех фронтов. Дятел под диктовку генерала сначала отстучал в Петроград о прибытии в Псков царя, о его намерении поручить Родзянке сформировать правительство полуответственное — с извлечением из компетенции Думы нескольких самых важных министров. Дятел настучал и о том, что теперь государь все-таки согласился на формирование ответственного перед Государственной думой кабинета и главкосев может передать в Петроград готовый манифест об этом. Дятел отклевал конец ленты. Пошел пищать приемный аппарат.

"Я попрошу вас проект манифеста, если возможно, передать теперь же, попискивало скрипучим током, словно несмазанное колесо Юза. — Очевидно, что его величество и вы не отдаете себе отчета в том, что здесь происходит. Настала одна из страшнейших революций, побороть которую будет не так-то легко, — в течение двух с половиной лет я неуклонно при каждом моем всеподданнейшем докладе предупреждал государя императора о надвигающейся грозе, если не будут немедленно сделаны уступки, которые могли бы удовлетворить страну…"