Читаем Честь и долг полностью

За обедом говорили о пустяках. Государь спрашивал, пришла ли весна во Псков и много ли снега на улицах осталось. Генерал Данилов отвечал, что скоро, дня через два, сани можно будет заменить колясками да телегами. По разговору о погоде поняли, что государь не желает говорить о серьезных вещах прилюдно. Обед прошел быстро. Вставая из-за стола, Николай просил Рузского прийти с докладом через час.

И снова в том же зеленом салоне встречает Рузского Николай. Оба бледны. Но в отличие от государя Рузский не пытается скрыть свое беспокойство и даже некоторую растерянность. Он уже получил сегодня от Алексеева телеграмму, которую и излагает для начала верховному главнокомандующему. В ней сообщается, что Москву не удалось изолировать от революционных событий. Генерал Мрозовский, главнокомандующий Московским военным округом, доложил, что в Москве стачка захватила почти все предприятия, рабочие вышли на улицы с красными флагами и лозунгами. Мрозовский не постеснялся слов "в Москве полная революция", "воинские части перешли на сторону восставших". Алексеев сообщал также, что в Кронштадте произошли революционные события, убит комендант порта адмирал Вирен, что Балтийский флот признал Временный комитет Государственной думы.

Рузский изложил мнение Алексеева о том, что беспорядки могут перекинуться на другие центры, нарушить железнодорожное сообщение, в том числе и воинское. Прекратится подвоз продовольствия, наступит голод. Все это поведет к обострению революции и выходу России из войны.

"Пока не поздно, — читал вслух телеграмму Алексеева генерал Рузский, необходимо немедленно принять меры к успокоению населения и восстановить нормальную жизнь в стране. Подавление беспорядков силою при нынешних условиях опасно и приведет Россию и армию к гибели. Пока Государственная дума старается водворить возможный порядок, но если от вашего императорского величества не последует акта, способствующего общему успокоению, власть завтра же перейдет в руки крайних элементов, и Россия переживет все ужасы революции. Умоляю ваше величество, ради спасения России и династии, поставить во главе правительства лицо, которому бы верила Россия, и поручить ему составить кабинет. В настоящую минуту это единственное спасение. Медлить невозможно, и необходимо это провести безотлагательно".

Пока читал Рузский, у Николая на лице не дрогнула ни одна черточка. Но внутренне он весь кипел.

"Как! Теперь и эта единственная опора и надежда — армия, наш "косоглазый друг" Алексеев — тоже включились в политику! Начальник штаба способствует «общественности» получить конституцию и независимое от меня министерство! Неслыханно! И я не могу показать своего гнева, ибо Северный фронт остается теперь единственной надеждой!"

Видя спокойствие царя, Рузский тоже взял себя в руки. Теперь он докладывал бесстрастно. Он говорил о том, что помощник начальника штаба верховного главкомандующего генерал Клембовский по прямому проводу из Ставки передал просьбу генерала Алексеева и великого князя Сергея Михайловича о том, чтобы принять срочно меры, изложенные в телеграмме. Лицом, пользующимся доверием, Сергей Михайлович назвал Родзянку, отметил Рузский. Доложил главкосев и телеграмму на имя Фредерикса, отправленную Брусиловым. Прославленный полководец излагал через министра двора просьбу царю "признать свершившийся факт и мирно и быстро закончить страшное положение дела"…

Царь молча раздумывал. Было видно, что он твердо стоит на самодержавном принципе и не желает его уступать. Он даже стал спокойно доказывать Рузскому, что юг России был бы против всякого конституционного решения.

Доклад никем не прерывался до половины одиннадцатого, когда адъютант принес генералу новую телеграмму, только что полученную от Алексеева. Начальник штаба, связанный с «общественностью», словно чувствовал за полтысячи верст, что его коллеге-генералу не хватает аргументов для убеждения государя. Но положение менялось час от часу. Теперь Петроград уже не принял бы и премьера Родзянку. Поэтому в новой депеше Алексеев настойчиво указывал на необходимость "немедленного издания высочайшего акта, могущего еще успокоить умы", даровать ответственное перед народом министерство. В той же телеграмме Алексеев передавал проект такого манифеста, подготовленный в Ставке, и умолял императора подписать его.