Читаем Черно-серый полностью

Пришлось к выходу вести Шофранку под руку. Это далеко еще не все прелести другой стороны медали. Очевидно, часов через пять-шесть, она будет бранить себя за желание попасть в «мир блаженства», как выразилась кой какое время назад. И вот, в миг этого прикосновения, Собакин ощутил, насколько пылает тело гостьи. Дело вовсе не в горячей крови. Плохой знак. Очень даже плохой. Под воздействием этого препарата люди сходят с ума, теряют сознание, а бытует мнение, даже сердца останавливаются. Ничего из упомянутого никак нельзя допустить. Летальный исход, надо надеяться, еще очень далеко.

На улице уже светало, слабая заря виднелась из-за туч. Морозно. Свежо. Наверное, часов шесть утра. Вмиг пролетели несколько часов. И о чем они говорили – плохо помнится. Ритмы этой ночи так скоро остались позади. Еще одни бессонные рабочие часы в кабаре. Наверное, если запастись побольше «увеселительными», от туда можно вовсе не выбраться. Гиблое место, ничего не скажешь. В такое время, тем не менее, оно выглядело чудесно, поистине живым. Если б Нил был один, иль в иной компании, обязательно закрепил, так сказать, эти чувства. С Шофранкой же никак нельзя. От силы сигаретку закурить. Так и поступил. Легкий ветер пробирал до таких же слабых мурашек, а запах никотина приятен как-никогда.

Державшаяся за голову знакомка не разделяла такого же счастья. Прильнув к стене, пыталась прийти в себя. Наконец, иль к печали, замолчала. Теперь говорить не хотелось – щека искусана и опухла. Выходит, исполнитель ее застал в таком же состоянии, в каком регулярно видит его «Фрося». Он понял то, да прислугу жалеть не спешил. Потрясывающаяся на морозе возлюбленная волновала куда больше. Обезумевшие глаза и трясущаяся челюсть – как знакомо.

– Мне нехорошо, – заявила в коем-то веке. Нил нисколько не удивился, более того – продолжить курить папироску. Обаче, одна вещица все ж пристала его вниманию – дыхание Шофранки. Оно было сбивчиво, неровно и совершенно беспорядочно. Хваталась она за сердце, а предыдущие осечки уж точно давали о себе знать. Кожа совсем трупно-бледная. Сталось ясно – нужно что-то делать. Пел ветер громче зрителей в зале, на черном входе никого. Ей явно нужно ко врачу.

Глава 4. Схоронили.

Сладкие разговоры, смех и взаимосвязь со всем живым. Объятие, когда вселенная вадила, и любовь во взгляде напротив. Это было так волшебно и чудесно, несравнимо с иными вечерами. Неужели такое случается? Воспоминания о прелестном ежесекундно сплывали в мыслях Собакина. Было, и вот нет. Как горько и обидно. Никто никуда не спешил, а разглядывать возлюбленную, казалось, можно бесконечно. Повторить бы. Еще, и еще пару раз. Настолько разум одурманен, что Нил прокручивал не только каждое слово, что запомнилось, но и звуки, случайные вздохи. Он знал, история с ней еще не закончилось, но приятно где-то в области груди невесть от чего.

То счастье, кое он ощутил с ней, закончилось, в полной мере не начавшись. Зря, бесспорно зря, согласился поделиться. Можно ведь было чего придумать, чтобы удержать? Можно, и даже нужно. Теперь стыдно. Остался только озноб и холодные стены. Все это так давило, будто скоро расплющит. Грязное постельное белье с таким же полом – мерзость. Туда явно нельзя принимать людей. Или пациенты ныне за людей не считаются? Есть о чем подумать. Тогда только этим и заниматься мог планировать Собакин ближайшее время. В отличие от Шофранки, ему было вполне комфортно находиться дома, а не в стенах больничных палат. Когда же она, в сопровождении Нила и, вовремя явившегося из кабаре, Бухарина, прибыла, доктор сказал, что реабилитация продлится до четырнадцати дней. Неясно с чем приняли – не сказали. Надо полагать, психомоторное возбуждение. Однако, увиденное в больницах его поразило и расстроило, ведь из-за него она туда загремела.

Кажется, все это сталось для Собакина развлечением. А пока ждал освобождения возлюбленной, вновь томиться оказалось совсем скучно. Из окна над кроватью слабо дул ветерок, на подоконнике валялась порядком пожелтевшая книга собраний каких-то стихов. Его квартира, комната, даже душа, словно пустовали. Вспоминалось раз за разом общение с лечащим врачом.

Вновь любимое занятие воротилось на место – глядеть в потолок и ничего не делать. Волновало в той серости Нила одно – не пропустить, не прогадать время, когда выпустят любимую. Планировал празднично встретить Шофранку с цветами при выписке. Временами он и сам подумывал реабилитироваться с ней – интересно посмотреть, как лечат людей от недуга, кой не лечится. Звучит громко? Вероятно.