Читаем Чернильная кровь полностью

— С чего вы взяли, что они хотят назад? — спросил он тихо. — Окажись я там, я бы ни за что не вернулся обратно! В этом мире нет места, куда меня влекло бы так сильно, как к холму, на котором стоит замок Жирного Герцога. Тысячи раз я бродил по рынку в Омбре и смотрел вверх на башни, на знамена с вышитым львом. Я воображал, будто пробираюсь сквозь Непроходимую Чащу и наблюдаю, как Сажерук ворует мед у огненных эльфов. Я представлял себе комедиантку, которую он любит, — Роксану. Я стоял в крепости Каприкорна и вдыхал запах снадобья, которое варила Мортола из мухомора и наперстянки. Замок Змееглава мне и по сей день часто снится — то я будто бы сижу в одном из его застенков, то прокрадываюсь с Сажеруком в ворота и смотрю на головы комедиантов, которые Змееглав велел выставить на частоколе, потому что их обладатели исполняли не ту песню… Клянусь всеми буквами на свете! Когда Мортола назвала мне свое имя, я подумал, что передо мной сумасшедшая! Конечно, она и Баста были похожи на тех персонажей, именами которых себя называли, но возможно ли, что кто-то вычитал их из моей любимой книги в наш мир? Разве я не единственный, кто умеет так читать? И только когда в этой пыльной библиотеке с никудышным подбором книг ко мне подошел Сажерук, я поверил. Боже, как у меня забилось сердце, когда я увидел его лицо с тремя бледными шрамами — следами ножа Басты! Оно билось сильнее, чем в тот день, когда меня впервые поцеловала девушка. Это правда был он, печальный герой моей самой любимой книги. И я снова отправил его туда. Но себя самого? Безнадега.

Он рассмеялся — печально и горько.

— Я только надеюсь, что Сажерук все же не погибнет, как ему предназначил этот дурак автор. Нет! С ним все в порядке, ведь Каприкорна больше нет, а Баста просто трус. Вы знаете, что в двенадцать лет я написал этому Фенолио письмо с просьбой изменить сюжет или хотя бы написать продолжение, в котором Сажерук возвращается? Он мне не ответил, и никакого продолжения «Чернильного сердца» не появилось. Так вот.

Орфей тяжело вздохнул.

Сажерук, Сажерук… Элинор поджала губы. Какое ей дело до этого спичкоглота? Спокойно, Элинор, не взрывайся, ты должна сейчас играть умно, умно и взвешенно… Не самая простая задача…

— Послушайте. Если вам в самом деле так хочется попасть в эту книгу… — У нее и правда получилось говорить таким тоном, будто предмет разговора для нее не особенно важен. — Почему бы вам просто не вычитать оттуда Мегги? Мегги знает, как вчитать в книгу самого себя. Она это сделала! И конечно, она сумеет объяснить вам, как это делается, или просто вчитает туда и вас.

Круглое лицо Орфея так резко помрачнело, что Элинор сразу поняла свою ошибку. Как она могла забыть, до чего этот парень самолюбив и тщеславен?

— Никто, — тихо сказал Орфей, угрожающе медленно поднимаясь с кресла, — никто не смеет мне объяснять, как нужно читать, и уж тем более девчонка!

«Ну вот, теперь он запрет тебя обратно в подпол! — подумала Элинор. — И что дальше? Ну думай же, Элинор, поищи в своей дурной голове подходящий ответ! Хоть что-нибудь тебе должно прийти в голову!»

— Конечно! — выдавила она из себя. — Никто, кроме вас, не мог вчитать назад Сажерука. Никто. Но…

— Никаких «но». Слушайте.

Орфей стал в такую позу, словно собирался петь арию на сцене, и взял с кресла книгу, которую прежде так небрежно отбросил. Он открыл ее там, где снежно-белую страницу уродовал заложенный конвертик, облизал губы кончиком языка, как будто им требовалась смазка для большей гибкости, чтобы слова не застревали, — и библиотеку Элинор вновь заполнил завораживающий, так не подходящий к его внешности голос. Орфей читал, точно пробуя на языке свое любимое блюдо, с наслаждением, с любовью к каждому звуку, как к жемчужине, растворяющейся на языке, к словесным семенам, которые он пробуждал к жизни.

Да, он, наверное, действительно величайший мастер своего искусства. Потому что предается ему с такой страстью.

— «Есть легенда о пастухе, Тудуре из Лланголлена, который встретил однажды целый рой фей, танцевавших под мелодии крошечного скрипача».

За спиной Элинор раздался тихий струнный звон, она оглянулась, но никого не увидела, кроме Сахарка, который с озадаченным видом слушал чтение Орфея.

— «Тудур попытался сперва сопротивляться волшебным струнам, но в конце концов подкинул вверх шапку, крикнул: „Плясать так плясать, играй громче, старый черт!“ — и присоединился к бешеной пляске».

Звук скрипки становился все громче, и, оглянувшись во второй раз, Элинор увидела посреди библиотеки человека, окруженного крошечными, одетыми в листья созданиями. Человек переминался под музыку босыми ногами, как дрессированный медведь, а в шаге от него крошка с цветком колокольчика вместо шляпы играл на скрипочке размером не больше желудя.

— «На голове скрипача тут же выросли рожки, а из-под плаща у него показался хвост! — Орфей усилил голос почти до пения. — Танцующие духи превратились в козлов, собак, кошек и лис и завертелись с Тудуром в безумном хороводе».