Читаем Чернее черного полностью

Идти, надо идти. Жену спасать. Хер ли лежишь? Семен замотал головой, стряхивая черную пелену, и полез из ямы наверх, цепляясь за корни, срываясь и сползая назад. Выбрался попытки с десятой и тяжело навалился грудью на край. Сил не было, измордованное тело налилось застывшим свинцом. Ночная прохлада и мелко подсекающий дождь остудили ожоги, кожа почернела и завилась берестой, жуткие раны мокли зеленистым гноем и желтой водой.

Он встал только страшным усилием воли, под щелканье окаменевших суставов и невыносимую боль. Каждый шаг давался с огромным трудом. Семка подобрал сучковатую палку и побрел, опираясь на кривую клюку. Лес встретил его как доброго знакомого, бросив под ноги заросшую стежку. Семка не сразу сообразил, откуда пришел и куда нужно идти. Вспомнив, поглубже вздохнул и продолжил свой путь. Грязный, изодранный, окровавленный, похожий на ожившего мертвяка. Чувствуя себя мертвяком. Внутри поселилась свербящая пустота, оставив лишь тупую покорность судьбе. Идти, надо идти… И Семен шел, забывая, кто он, и зачем, и откуда идет. Падал, подолгу лежал, поднимался и упрямо шел, окруженный притихшим лесом и серым дождем. Боль приходила вспышками, и тогда он кричал подстреленным зверем, выхаркивая зубы и кровь. Всякий раз поднимаясь и продолжая свой путь. Ничего не осталось, только размокшая лесная дорога, лютый страх и слепящая боль.

Заброшенный тракт вильнул, как дворовая собака хвостом, и Семка снова упал, ткнувшись рожей в мелкую лужу. Машинально, сам не зная зачем, утерся рукой и долго и отупело пялился на пятерню, не сразу сообразив, что вместе с грязью свез одним махом полбороды. Волосы налипли на пальцы мерзким спутанным колтуном. Кричать уже не было сил, Семен обтер склизкий ком об траву, прополз саженей двадцать, взгромоздился на ноги и поперся дальше, не удивляясь уже ничему. Только сейчас до него стало доходить, насколько страшно он обгорел.

Шаги складывались в сажени, сажени считали версты, и не было им конца. Вымокший лес тонул в сизом тумане, из зыбкого марева безобразными чудищами выползали выворотни и похожие на гигантских многоножек, обросшие мхом поваленные стволы. Краем глаза Семен видел, как деревья вытаскивали корни из скудной земли и шли следом за ним. Но стоило взглянуть на них прямо, и деревья замирали, насмешливо шелестя редкой весенней листвой. Порой в лесу что-то вздыхало, слышался отдаленный плачущий стон. В зарослях мелькали горбатые тени. Пару раз Семке чудилось, будто его окликают по имени: он всякий раз останавливался и слушал, но зов не повторялся, оставаясь призрачным эхом тумана и льющейся с неба воды.

А потом он увидел человека. На обочине, под развесистой елкой, почти не различимого в клочьях тумана и каплях дождя. Семен заторопился, забарабанил клюкой, подошел вплотную, хотел окликнуть, но слова застряли в высохшей глотке. Он увидел жену. Аксинья скорчилась среди узловатых корней, неловко подогнув под себя ноги: грязная, измызганная, исхудавшая. Одежда превратилась в рубище, волосы, прежде такие красивые, выцвели и сбились в неопрятный клубок. Глаза закрыты, руки безвольны, но – о чудо! – грудь едва заметно вздымалась.

– Аксинья! – Семен отшвырнул клюку и рухнул на колени, не чувствуя уколов опавшей хвои. Осторожно, словно боясь, что рассыплется, дотронулся до жены. – Аксиньюшка!

Веки затрепетали и медленно приоткрылись, на Семена смотрели такие знакомые и родные глаза. Зеленые, задумчивые, с колючей искоркой, живущей где-то внутри.

– Семушка? – Посиневшие искусанные губы тронула едва заметная улыбка.

– Я, милая, я. – Семен не знал, куда деть трясущиеся руки.

– Знала, что придешь. Сыскал ты меня.

– Сыскал, любимая, сыскал! – Семка, охваченный радостью, обнял жену. Припал всем телом, скуля молочным щенком. И тут же отпрянул. Аксинья сдавленно застонала. Стон перешел в хрип.

– Поранили меня, – выдохнула жена и с трудом повернулась спиной. Семка ахнул. От правого плеча к пояснице, располосовав сарафан, тянулся узкий, запекшийся черной кровью порез длиной вершка в два. Края вздулись и посинели, натянув бледную кожу.

– Ладно, живая, – сквозь слезы прошептал Семен и бережно коснулся надутого живота. – И дите живое.