Читаем Чернее черного полностью

Попал холопом к тому самому воеводе Воротынскому, в крохотное селишко Пахомово на границе тверского уезда и новгородской земли. Вернулся к тому, от чего убежал. Не роптал, не перечил, делал, что велено. Тихий работящий парень приглянулся тиуну. Через два года Семку обженили на крепостной девке Аксинье, робкой, послушной и не особо красивой. Была Аксинья полноватенькой, широкобедрой и невысокого роста, волосы прятала под платок и в глаза не смотрела. Не понравилась Семке она. Но говорят ведь: «Стерпится – слюбится» – так и вышло у них. Поначалу сторонились друг дружки, гасили лучину, забираясь в постель, слово лишнее боялись сказать. А потом и не заметили, как прикипели. Что-то выстраданное породнило и сблизило их. Семка не пил, не гулял, работал за троих, жену молодую не обижал. И Аксинья вдруг расцвела, из пугливого недоросля превратившись в ласковую, фигуристую, симпатичную бабу. В их крохотной клетушке с худыми стенами поселилось тихое счастье. Аксинья родила сыночка Ванятку и дочку Настеньку, а Семка, помня науку покойника Спиридона, начал потихонечку деньги на выкуп копить.

И все бы хорошо, да только прошлое вдруг вернулось и костлявой ручищей за горло взяло. Спустя многие годы объявились в селе странницы-богомолицы, и одна ожгла Семена пристальным взглядом. Вечером в дверь постучали, и Семкины мечты развеялись дымом. Стояла перед ним Спиридонова сноха Акулина. Тяжелый был тот разговор. Долгий. Словно с ангелом на Страшном Суде. Через неделю после смерти Спиридона хозяйство его разграбили и спалили бунтовщики, убили Акулининого мужа, ее снасилили, пришлось по миру пойти. Бродила она по всей московской земле, милостынью жила, и тут судьба снова ее с Семеном свела. Не узнала она сначала его, помнила Семку подростком, а тут оказался взрослый мужик. Потребовала Акулина десять рублей за тайну свою, иначе грозилась куда следует донести. А за убийство голову с плеч. И не будет больше ни жены, ни детей. Десять рублей – огромные деньги. Семка за всю холопскую жизнь и половины целкового не скопил. Акулина, сука, не побрезговала, монетки все до одной забрала и пообещала вернуться. Не будет денег – пеняй на себя. Семен стал неразговорчивым, злым, рычал на своих, все лето горбатился как проклятый. Измучился, отощал, в глазах поселилась обреченная волчья тоска. К осени гривенник накопил. Смотрел на медяки в кулаке и… нет, не плакал, слез не было, сердце превратилось в камня кусок. Едва пожелтели осины, явилась Акулина. Смеялась, глядя на протянутые копейки, грозила утром пристава привести. Вместе с ней смеялся мертвец Спиридон. Понял Семка, нету другого пути. Не было ни злобы, ни помутнения, только холодный трезвый расчет. И наслаждение при виде выпученных глаз и синеющей Акулининой рожи. Задушил он ее. Тело закопал в навоз на дворе, влетел в дом, велел Аксинье детей собирать. Жена перечить не стала, знала – Семка ничего не делает зря. Схватили в охапку сонных детей, кой-какие вещички в узелок побросали и среди ночи ушли, навеки оставив за спиною прежнюю жизнь.

План этот давно у Семена в башке созревал. Прошлым летом приперся в село бродяга в лохмотьях, хлеба просил, вел беседы крамольные, дескать, здесь, совсем рядом, рукою подать, в новгородской земле дюже сладкая жизнь. Нет там над мужиком ни господ, ни бояр, всякий свободен и работает сам на себя. Берет власть налог, но по совести, шкуру заживо не дерет. Каждому желающему дарит Новгород отборной земли пять десятин и гривну серебра на подъем. Бросать надо кабалу московского царя и к новгородским кисельным берегам уходить.

Задумались после того разговора пахомовские мужики, спорили, препирались, чуть не передрались. Одни доказывали, что и правда в Новгороде простой хлебопашец иначе живет, а другие сомневались, поминали поговорку про «там хорошо, где нас нет». Поорали и успокоились. Семен промолчал, но на ус намотал. А на следующий день в село ворвались мо́лодцы Разбойного приказа: искали калику, денег сулили за помощь в поимке. Оказалось, в то лето по всей тверской земле шатались таковские подлецы, смущали народ. К июлю начали доходить слухи о бегстве холопов и смердов. Семен в омут с головой кинуться не спешил, дождался осени и на ярмарке перемолвился словцом с новгородскими купцами. Те подтвердили, мол, да, беглецов принимают с распростертыми объятиями. Крепко задумался Семка, чужбина страшила, ведь как ни крути, а тут родная земля. Куда срываться с женой и малыми детьми? Так и не решился Семен, и вот теперь, спустя год, все одно к тому и пришел.