Читаем Чернее черного полностью

– Холодно как, брр, ща согреемся. – Кузьма запустил руки под рогожу, вытащил горшок горючего масла, сбил сургуч и принялся щедро поливать уцелевшие сани и груз.

– Ты чего удумал? – удивился Рух. – Мавское пойло отшибло мозги?

– Не мешай, надо так. – Кузьма вылил остатки и защелкал кресалом. Вылетела искра, и телегу затопил синий огонь, через мгновение превратившийся в облако жаркого пламени.

– Назад, назад, я сказал! – заорал Кузьма бросившимся тушить огонь мужикам и пошатнулся. Не упал лишь потому, что Бучила руки подставить успел.

– Надо так, надо, – зашептал Кузьма. – Не возьму греха на себя. Они-то ишь, жизнь мне спасли, а я… Надо так, слышишь? Они же как мы… Никакие не звери…

– Совсем херово с башкой? – спросил Рух.

– Ты не понимаешь. Не понимаешь… – Кузьма с неожиданной силой вцепился в рукав, притянул Бучилу к себе и горячо зашептал: – Граф худое задумал. Решил мавкам отмстить. В обозе отравлено все. Отравину редкую заказал, которая кого хочешь возьмет. Испытанную. От нее противоядия нет. Сказал, звери они, хищники, а хищников надо травить. И я ему верил. Верил.

– А теперь совесть взыграла?

– Совесть, – выдохнул Семыга. – Не могу я так, не могу. А еще мысль знаешь какая пришла? От мавок, если не трогать, беды почитай что и нет. И чуди белоглазой они первейший заклятый враг. Стоят между нами и чудью. Если мавок потравим, что будет тогда? Откроется прямая дорога чуди и на Нелюдово, и на Бежецк, и на Волочек, кровью захаркаем. Так ли, Заступа?

– Так, Кузьма, так, – согласился Бучила.

– А ежели так, то хер ли сидим? – закашлял Кузьма. – Назад пошли, домой. Избу продам, соберем мавкам новый обоз. Без подлостев на этот-то раз. Пойдешь с обозом со мной?

– Куда же я денусь? – кивнул Бучила и встал. Сани, объятые пламенем, плевались искрами в небеса, вокруг суетились и охали мужики, заливисто смеялась крохотная маэва, довольная неожиданным представлением, и елки ласково шептали, осыпая искрящийся иней с вершин. И была надежда, подаренная выбором Кузьмы Семыги. И что бы в этой жизни ни делалось, все делалось к лучшему…

Весна от Рождества Христова 1623-я выдалась на удивление ранняя, балуя безветрием, солнышком и теплым дождем. Обильные снега сошли к началу апреля, отшумели ручьи, подсохла вязкая грязь. Березы налились сладким соком, принарядились первым листом, зачернели обмершие под паром поля. Наступило святое время для всякого русского мужика.

Из-под плуга широкими серыми ломтями отваливался скудный новгородский подзол. Семен Галаш налегал на лемех всем телом, пьяный и шалый от работы и пряного запаха свежей земли. Голова кружилась, кислый пот залил глаза, рубаха намертво прилипла к спине. В стекленеющем синем небе перекликивался клин журавлей. Гордые птицы возвращались домой танцевать на болотах, садиться на гнезда и выводить оручих желторотых птенцов. Семен улыбался, представляя и себя журавлем. Помыкался он по свету, беды и лиха вдосталь хлебнул и вот, надо же, обзавелся гнездом.