Читаем Черная вода полностью

Девочка по имени Лайза, одна из близняшек, она пыталась покончить с собой, проглотив тридцать восемь таблеток снотворного. Ее увезли, промыли желудок и тем спасли, и одноклассницы, трепеща от ужаса, шептались об этом, а ее отсутствие в классе и в столовой бросалось в глаза.

Эта девочка, имевшая сестру-близняшку, не была Келли Келлер.

Келли Келлер, которая после романа с Г. поклялась никогда не думать о самоубийстве, ибо жизнь бесценна.

Следовательно, все упиралось в то, достанет ли у нее характера, силы воли. Собраться с духом. Не сдаваться. Не терять мужества. Черная вода поднималась толчками, она уже плескалась у ее подбородка, но – только бы держать повыше голову – главное – знать, что делать, и следовать этому.

Ну почему она не решилась сказать, что они сбились с пути, не потребовала, чтобы он вернулся назад и осмотрелся, ну почему? – потому что боялась рассердить его.

Черная вода стала расплатой за это, она знала. Мы всегда боимся рассердить мужчин. Даже тех, кто хорошо воспитан.

А он был именно таким. И оставался таким несмотря на то, что ему смотрели в рот. Запоминали все им сказанное, повторяли его замечания, шутки. Когда он, играя в теннис, отбивал летящий мяч, то плотно стискивал челюсти, скаля зубы.

Ты начинаешь презирать свои собственные слова… свою популярность.

А какой неожиданностью для нее стало его внимание к ней, Келли Келлер. Там, на пляже, она излучала уверенность в себе и радость, особенно в этих новых роскошных темных очках, стекла которых не пропускают ультрафиолетовые лучи, она знала, что хорошо выглядит, красавицей ее не назовешь, но тут она сама чувствовала, что пришел ее час, настал миг удачи.

Ты ведь Американская девушка: помни это.

В последнее время она немного округлилась, нагуляла жирок. И волосы ее не висели уже бесцветными космами, они вновь стали блестящими и гладкими – мама порадовалась бы. Прежде Келли с горьким чувством по-детски желала Г. смерти, но теперь, конечно же, все совсем иначе, я думаю о тебе как о друге.

И все же она колебалась, не решаясь произнести вслух «сбились с пути», ведь мама ее предупреждала, что мужчина не выносит, когда женщина выставляет его дураком, пусть даже она права, а он любит ее.

А потом неожиданно все стало хорошо: отток воздуха прекратился.

Ее затуманенному зрению представился этот необычной формы светящийся пузырь, который, покачиваясь, двигался вдоль сидений, находящихся теперь сверху, но не рассасывался, не стремился наружу, она в этом не сомневалась, теперь можно прильнуть к нему страждущими губами и втягивать воздух в себя с нетерпением и жадностью ребенка, пока не подоспеет помощь.

Он проговорил строго и даже с некоторым укором: события в Персидском заливе дали вашему поколению искаженное представление о войне и дипломатии. Это может обернуться трагедией: они подарили вам иллюзию, что война может быть относительно легкой и что ее можно заменить дипломатией, и это будет наиболее целесообразной заменой.

И хотя ей польстило, да и как могло не польстить, что такой известный человек поверяет именно ей столь серьезные мысли, не обращая внимания на остальных, она быстро возразила:

– Такого понятия, как «мое поколение», не существует, Сенатор. Мы разделены по расовым, классовым признакам, по уровню образования и политическим симпатиям, даже половые различия надо учитывать. Единственное, что нас объединяет, – это сознание нашей… обособленности.

Сенатор задумался над этими словами.

Потом задумчиво кивнул. И улыбнулся.

– Значит, меня поправили, так?

Он с улыбкой смотрел на нее. Смотрел с интересом. Как зовут эту девушку? – и всем было ясно, что на Сенатора произвела большое впечатление симпатичная и умная подружка хозяйки дома, с которой в настоящее время спал Рей Энник.

Как девственно прекрасен этот северный берег Грейлинг-Айленда – солоноватый привкус воздуха, яркий, чистый простор океана, зубчатые стремительные гребешки волн, мир так прекрасен, что хочется обнять его целиком, раствориться в нем до конца, о боже…

Келли, Келли! Она слышала доносившееся сверху свое имя, Келли! – теперь оно гремело со всех сторон, прорываясь сквозь черную воду.

Здесь, я здесь. Здесь.

А вода бурлила и плескалась у самого ее рта, отвратительная на вкус, совсем непохожая на воду, во всяком случае на ту, что она знала. Она изо всех сил старалась держать голову как можно выше, шея ее дрожала от непомерных усилий. Она тянулась лицом, губами туда, где еще оставался, постоянно убывая, воздух, она не смогла бы назвать это место, только смутно сознавала, что оно расположено где-то за креслом пассажира, сразу под бардачком? – там, где находились ее колени. Колени, ноги.

Впрочем, она была не в состоянии гадать, что это было за место. У нее недоставало ни самих слов, ни логики, чтобы их связать.

Слова «воздух» она тоже не помнила, лишь жадно стремилась глотать его страждущими напряженными губами.

Лунный свет то проникал в толщу воды, то скрывался, то проникал, то скрывался, но у нее и для света не было уже имени, как не было его и для самой жизни.