Читаем Чёрная пешка полностью

Наблюдая за отрядом №82, который за счет новичков быстро разросся до положенной полусотни, Всеслав поражался, с какой быстротой карантин изменял психику заключенных. Прошло десять дней. По левую сторону дорожки, близ столярной мастерской стражник заставлял "зеленого" прыгать босиком на куче щепы. Восемьдесят второй отряд строем возвращался с работ. Футов за сто отряд, словно по команде, перешел на строевой шаг и сделал "равнение направо". "А ну-ка - стоп, машина! - приказал солдат, -Лево на борт. Глядите, как наказывают тупую скотину за неповоротливость и несообразительность. Запомнили, вы, "фиалки"? Железная логика, отметил Всеслав, верно, так и следует - заключенные продемонстрировали солдату-береговику, что они "не заметили" того, что им не приказали заметить. Зато дисциплинированно остановились и смотрели, получив приказ смотреть.

Не замечать и не быть замеченным. Каждый раз заключенные, оставшиеся по каким-либо причинам в одиночестве, в страхе стремились побыстрее присоединиться к большим группам таких же заключенных. Быстрота была необходима, ибо одинокий "сиреневый" привлекал внимание, и его могли определить в "зеленые". Шансы избегнуть этого резко возрастали, если быстро затеряться в толпе. Стать незаметным - верное средство уцелеть. Но это средство также десоциализирует личность, превращает ее в ребенка, который прячет свое лицо от испуга. Анонимность укрепляла относительную безопасность, но вела к исчезновению той личности, которая вошла в ворота "Возрождения". Но те, кто жертвовал личностью ради самосохранения, несмотря на уплаченную огромную цену, получали возможность превратиться в граждан Островной Империи.

Всеслав, забывшись, шевельнулся, свернутое вдвое одеяло съехало набок, отчего сразу сделалось холодно. Он мысленно чертыхнулся (ругательство на эм-до выскочило само собою) и вновь вытянулся на пахнущем йодом матраце. Еще одним наблюдением стала неожиданная классификация заключенных. Быстрее всего адаптировались к существованию в карантине бывшие бюрократы, чиновники всех типов и мастей. Основное достоинство чиновника - умение приспосабливаться и слушаться мгновенно вылепливало из них готового "выпускника". Такие заключенные всеми фибрами стремились в старшие, десятники, начальники рабочих команд. Потрясающе, удивлялся Всеслав, насколько быстро человек, вырвавшийся в начальники и старшие, забывал свои прежние страдания. Старший отряда посылал на порку заключенного, который нашел на берегу корягу, облепленную устрицами, и съел их. Это тот самый старший, который еще три дня назад, будучи простым узником, полжизни бы отдал за дюжину таких ракушек, теперь искренне не представляет, как возможно такое вопиющее нарушение! Именно радениями старших и начальников из числа заключенных в лагере царил порядок, установленный столь немногочисленной стражей. Сразу же за чиновниками в ряд конформистов Всеслав поставил верующих. Отправление "сиреневыми" религиозных обрядов в немногое свободное время не преследовалось стражниками, хотя решительно не одобрялось. В итоге довольно быстро верующие отказывались от ритуально-обрядовой стороны своих верований, однако характерная для них покорность судьбе и смирение разрастались в геометрической прогрессии. А еще появлялась страстная, неистовая, почти религиозная вера в новое безоблачное будущее уже в качестве гражданина Островной империи. "Вчера" исчезало, вытесняясь мимолетным "сегодня" и кажущимся таким желанным и долгим "завтра". Надежды перерастали в грезы.

Постепенно Всеслав перестал видеть в названии лагеря изощренную насмешку над узниками. Это была Система. Бездушная, но внутренне непротиворечивая. Кровавая, но целостная. Подавляющая, но рациональная. Система полной замены личности всякого проходящего сквозь нее.

Чистилище.

Но были единицы, подобные песчинкам, попадающим на шестерни великолепно отлаженного механизма. Судьба песчинок, само собою, оказывалась незавидной, они исчезали без следа. И машина даже на долю секунды не останавливала и не замедляла работы. Тем не менее душераздирающий скрип свидетельствовал о существовании такой песчинки.

Всеслав запомнил своего соседа по колонне, когда они входили в лагерь. Это был средних лет улумберец из разорившейся аристократии - не то маркиз, не то барон. Однажды отряд № 82 получил наряд на работы в камнерезный цех. Там уже трудились "зеленые". Стражник, присматривающий за ними скучал до тех пор, пока не заметил, что "зеленый" номер такой-то снизил темп перетаскивания известняка и все время норовит ухватиться за меньший конец.

-Лодырь! - с безмерным удивлением констатировал боец береговой охраны, - Значит, ты хочешь, чтобы за тебя работали другие? Но это же несправедливо! Или ты саботажник и желаешь сорвать план распилки камня? Совсем плохо! Эй ты, слизень лиловый, живо сюда!

Он жестом подозвал улумберца и когда тот, подбежав, открыл рот, чтобы представиться, как того требовали правила, небрежно махнул рукой: