Читаем Через кладбище полностью

- Ну это уж такое солдатское дело. Во всех державах. Только облизываться.

- А для чего, Сазон Иванович, вы вишневку с собой везете?

- Вот для этого и вожу. Если б не вишневка да не мой разговор, он, пожалуй бы, ссадил тебя сейчас с телеги с твоим аусвайсом и - в комендатуру. А там - разбирайся. Глядишь - и ножки уже болтаются, а головушка - в петле. Разговоришься...

- Ну уж вы начали и - поповскую дочь для чего-то приплели, и великую Германию.

- Глупо, что ли, считаешь? Значит, еще совсем молодой. Не понимаешь. А глупость другой раз всего сильнее за сердце берет. И лесть. Лестью можно тигра уничтожить. Уж на что есть люди высокого положения, словно каменно-железные, неприступные, а и то...

- Стой, стой! Стой, твою...

Михась похолодел, услышав злобную ругань.

Из-под моста появились, вылезли три полицая с повязками на рукавах и с винтовками наперевес - побежали за телегой.

- Стой! Не слышишь, бандит? - кричал долговязый, бегущий впереди полицай в черном матросском бушлате, в широких синих галифе и в желтых сапогах. - Я тебя сейчас подыму за уши, покажу Москву...

Михась понял, что на этот раз вишневка и разговор едва ли выручат. Легче обхитрить немца, чем полицая, который хочет выслужиться перед немцем. Нет на свете людей беспощаднее холуев.

Сазон Иванович остановил лошадку. И тут произошло неожиданное для Михася.

- Ты кого, паразит, называешь бандитом? - спросил Сазон Иванович долговязого. - Что, с утра уже залил зрение? Вот я Фогелю расскажу про ваши дела. Ты куда лошадей дел из Ермаковичей?

- Да что вы, господь с вами, господин Кулик, - опешил полицай и закинул винтовку на ремне вниз дулом за плечо. - Лошадей из Ермаковичей перегнали в Шагомль еще когда, по распоряжению господина Климовича. А я обознался. Здравствуйте...

- Здравствуй, нос красный, - все еще сердясь, усмехнулся Сазон Иванович. - Что это вы там, под мостом, засели?

- Ищем одно дело. Есть сведения, - замялся полицай. - Закурить не угостите?

- Чего ищете-то?

- Нынешней ночью - вы не слыхали? - в Ермаковичах завод на воздух взлетел. Шпалы железнодорожные который делал. Большой пожар.

- Меньше пили бы полицианты, никаких бы пожаров не было, - разобрал вожжи Сазон Иванович. - А то вот вы только пьете да мухлюете, а московские агенты действуют: взрывают да палят. Вот так все и идет. Ну ты, Захаровна! - прикрикнул он на лошадку и легонько огрел кнутом.

- А я думал, вы и этих угостите вишневкой, - улыбнулся Михась, когда лошадка с галопа снова перешла на рысь.

- Вишневка мне самому для дела нужна, - получше прикрыл соломой бутыль Сазон Иванович. - Она мне вроде лекарства. По моему положению, если не выпивать, никакой нервной системы не хватит. Ты гляди как. От населения мне - позор: немецкий, мол, подхалим и прочее такое. Погоди, мол, если Красная Армия возвернется, мы до тебя доберемся. От партизанов незнакомых - постоянная угроза. Не дам бульбы, картошечков или еще чего, значит, вот против тебя автомат - и очень скорое дело. От немцев - то же самое. Или вот, как мы видели, петля на шею. А выпьешь - как-то все в иной окраске получается. Правильно?

- Не знаю, - покачал головой Михась. И задумался. - Уж тогда, может быть, вам прямо к партизанам податься?..

- Милый ты мой человек, - вдруг горестно засмеялся Сазон Иванович, - да в партизаны я хоть завтра с дорогой бы душой подался. Чего мне терять? Мои сыновья - все трое - в Красной Армии. Старуха моя еще под войну в Саратов к дочери отъехала. Внучат нянчить. Путался я тут, откровенно говоря, с одной бабенкой в прошлом году. Одним словом, имел неосторожность спутаться. И бабенка была - беда какая въедливая...

"Вроде Клавки", - быстро прикинул про себя Михась. И мгновенно испытал двойное удовольствие - и от мимолетного воспоминания о Клавке и от того, что Сазон Иванович беседует с ним не как с пацаненком, а доверительно, как со взрослым мужчиной, которому уже известны все тонкости.

- Ну ты, очень нервная! - прикрикнул опять Сазон Иванович на лошадку, заметив, как опасливо она косится на кем-то брошенный на дорогу ветвистый куст. - И ведь что она задумала? Она, эта Ганнуля, задумала вдруг расписаться со мной. То есть полностью оформиться как моя супруга. А как же я могу это позволить при живой-то законной жене? Бабенку пришлось отпустить. Она за одного вдовца официально вышла замуж. И вот теперь гляди. Немцы ожидают от меня верной службы - стало быть, подлости. Партизаны же, напротив, требуют, чтобы я подлости не делал. И душа и совесть моя этого не позволят. Значит, как же я могу долго продержаться на своем немецком посту?

- Да, - опять покачал головой Михась. И снова спросил: - А может, правда, вам лучше в партизаны пойти?

- Да я же говорю и повторяю - я с полным удовольствием, хоть завтра. Но Казаков одно лишь утверждает: "Погоди! Погоди, говорит, еще хоть с полгода. Ты нам больше нужен у немцев, чем у партизан". Видишь, какое дело. И он сам, Казаков, иногда разной хитростью поддерживает-меня на моей немецкой должности, о чем можно рассказать разве что после войны. Если я, конечно, сохранюсь, во что уж не сильно верю...