Читаем Человек с автоматом полностью

Среди его новых товарищей по оружию больше всего было казаков и бывших солдат и офицеров Советской Армии. Первые, о которых Генка был наслышан еще дома, в Москве, вначале вызывали в его душе бурю восторга и восхищения. Ему очень нравилось их безграничное жизнелюбие, роскошные "бурки" и , придававшие своим хозяевам особо грозный и воинственный вид, казачьи "шашки". Но, с прошествием времени, он начал неожиданно для себя понимать, что за этой напыщенной и хвастливой бравадой бесстрашных "казачков", как правило, ничего не было. Казаки, в основной своей массе, были плохими и неопытными солдатами. Многие их них даже никогда не служили в настоящей армии. А если и служили, то врядли такую службу можно было воспринять всерьез. Да, конечно, все они были "хлопцы" бравые: дерзкие, отважные, не ведавшие страха и с честью переносившие боль. Но все же, все, что они делали, казалось Генке похожим на хвастливый "кич", незамысловатую "игру" в "героя" и "доблестного воина". Груды сверкавших крестов и медалей на их гимнастерках, нелепо торчавшие из-за поясов рукоятки "нагаек" и своеобразный "гордый" взгляд только лишний раз подчеркивали всю комичность и бутафорию внешнего вида "защитников православного отечества" и не могли не вызвать у Генки жалости и иронической усмешки в адрес казачества. Что же касается бывших военных СА, то Генка ладил с ними с большим трудом. Вначале они тоже встретили его радушно и приветливо, но вскоре, прослышав про его славное Афганское прошлое и Карабах, теплое отношение к нему с их стороны как-то незаметно сменилось прохладной настороженностью и "дежурными" улыбками гостеприимства. В глубине души Генка прекрасно понимал причину и суть таких перемен. С этим он сталкивался и на "гражданке", когда его, Генку, либо превозносили до небес как "доблестного и бескорыстного защитника устоев Коммунизма и бедного Афганского народа", либо с тлеющими в глубине глаз искорками зависти и досады окатывали с головы до ног презрительной жалостью и насильно запихивали в одежды праведного "мученика", обезличенного представителя "потерянного и сломанного войной поколения". Однако сам Генка упорно не желал мириться с той "ролью", которую ему так великодушно предлагало общество. Он не был "героем" подслащенной легенды! Не был он и беззащитной жертвой душещипательной политической драмы и мрачного стечения обстоятельств! Он всегда и везде стремился быть, прежде всего, самим собой - Генкой Мальцевым - со всеми присущими ему заблуждениями, достоинствами и недостатками. И в этом была трагедия всей его жизни. Помимо казаков и бывших "вояк" Приднестровской армии весомую роль играли "рейнджеры". Кого среди них только не было: и бывшие уголовники - эти беспринципные шакалы войны; и ветреные юнцы, возжелавшие крови и славы; и умудренные опытом отцы семейств, невесть за чем подавшиеся в дальние края по зову "совести" и самолюбия; и откровенные авантюристы, для которых мир был "тесен", а жизнь скучна; и, что самое прискорбное, такие же, как Генка, профессионалы, для которых Война стала жизнью, а "Калашников" средством его достижения. Их было мало - Генкиных "братьев". Многие из них тоже прошли Афган и так и не смогли найти свое место на "мирной" "гражданке". Они тоже, подобно Генке, были уже по горло сыты чужим восхищением и завистливой ненавистью и "гуманизмом" и уже не могли "вернуться" назад. Они, как и Генка, чем-то были похожи ни тигров-людоедов, один раз вкусивших человеческой крови и больше уже никогда не способных забыть ее пьянящий аромат. Одним словом, война в Приднестровье была самой типичной "разборкой" в некогда дружной семейке "братских" народов. В ней не было ничего необычного. Она была прямым порождением обагренного кровью XX века, его законным дитятей и чем-то вроде "лебединой" песни.

* * *