Читаем Чеченский блюз полностью

Это ощущение было реальным и одновременно фантастическим, от которого кружилась голова. И в этом головокружении, как в огромной мягкой воронке, вот-вот должна была исчезнуть мерцающая завеса и открыться устройство Вселенной, единая, ее наполняющая истина.

Но этого не случилось. Головокружение кончилось, мгла оставалась, скрывала недоступную истину. В непонимании ему предстояло пребывать до конца своих дней. Воевать, стрелять, убивать, убегать от настигающих очередей, накрывать простыней убитых товарищей. Так и не узнать, для чего дана ему жизнь, в которую его выманили из небытия, наделили телом, зрением, мыслью. Кто тот, что пользуется его бытием, скрываясь в воронках и спиралях галактик, до времени, пока он не рассыплется в пыль.

Он взял автомат, перешагивая через трубы и балки, покинул чердак. Вышел на лестницу. Медленно, нащупывая ступени, спустился вниз. Дверь квартиры отворилась, и женщина, едва белея, стала на пороге. Он обнаружил ее появление не слухом, не зрением, а щеками и лбом, как излучение тепла.

— Не спите? — спросила она.

Он вдруг понял, что ожидал ее появления. Спускался к ней, был уверен, что она его ждет в холодной квартире.

— Зайдите, — пригласила она.

Она отступила, пропуская его. Проходя, он случайно коснулся ее, почувствовал ее мягкое плечо.

Она затворила дверь. Он оказался в прихожей около черного, наполненного льдистой тьмой зеркала. Оставил за дверью каменную промозглую лестницу, дремлющих солдат, убитого Филю, всю заснеженную, в обломках и воронках, площадь.

— Вы в комнату проходите.

Повинуясь ей, каждый раз вслед за ее негромкими приглашениями делая несколько несмелых шагов, он прошел в комнату. Увидел расплывчатые очертания кровати, полки с книгами, какой-то стеклянный мерцающий на полу предмет, погашенную колкую люстру, под люстрой стол и на возвышении на табуретке или тумбочке — елку, слишком пирамидальную и густую, чтобы быть настоящей. Сквозь ее искусственные ветви тонко струился ночной золотой дождь.

— Садитесь.

Он послушно сел за пустой стол. Положил руки на скатерть. Две его тяжелые пятерни зачернели, как каменные, на светлой матерчатой скатерти.

— Даже чая горячего нет, — извинилась она. — Все отключили. Цветок замерзать начал. Пришлось его в шаль завернуть.

Он разглядел на полу темный купол укутанного цветка. И в этом замерзающем, спасаемом ею цветке открылось ее одиночество и что-то еще, печальное и нежное, витавшее в сумерках комнаты над елкой, над застеленной покрывалом кроватью.

— Сейчас принесу свечу…

Она задернула шторы. Стало совсем темно. Невидимая, прошла мимо него, пахнула воздухом и опять задела чем-то теплым и мягким. На кухне раздавались ее шаги, позвякивания. Оттуда просочился легчайший, едва различимый свет. Стал приближаться, усиливаться.

Она появилась в дверях, неся свечу, загораживая ее большой розово-прозрачной ладонью, озаренная золотой свечой, круглолицая, с голубым блеском глаз, с расчесанными на прямой пробор волосами. Он изумился ее преображению — ее силе, красоте, белизне открытой шеи, выпуклости дышащих губ.

Поднесла свечу. Поставила ее на стол. Убрала ладонь. Сощурив глаза от внезапного света, он смотрел на желтоватый полупрозрачный огарок, отекающий жидкой капелью, на беспокойно колеблемый язычок огня.

— Теперь светло, — сказала она и села напротив. Как и он, положила ладони на стол. Кудрявцев сравнивал ее большие мягкие белые руки со своими, черными, стесанными о броню, о камень, о спусковой крючок. Не убирал их, а словно оцепенел. Ждал ее следующих повелений.

— Новый год ждала, елку нарядила… Он посмотрел на елку, перевитую золотой паутинкой. Среди хлопушек, флажков и шаров разглядел стеклянную рыбку, слабо дрожащую на нитке, отразившую свечу.

— Вы здесь одна живете? — спросил он, вглядываясь в дрожащую рыбку.

— Одна, — сказала она.

— Красивая елка…

Он пребывал в оцепенении. Ее присутствие, вид ее недвижных рук, расчесанных на две стороны светлых волос, округлая дышащая шея гипнотизировали его, погружали в созерцание. Его остановившиеся зрачки не мигая смотрели на пламя. Свеча распускала мягкий шар света и множество тонких лучиков, уходящих в самые дальние углы. Ему казалось, они медленно поднимаются, окруженные пушистым лучистым светом, и их уносит высокий ветер.

Так в солнечном осеннем потоке летит пушистое невесомое семечко, окруженное стеклянным сиянием. Катится, плывет над бурьяном, над старым забором, над коньком ветхой крыши. И в самом центре летучего семени, в темной сердцевинке, сидят они. Между ними свеча. Их руки, не касаясь, лежат на матерчатой скатерти.

Она протянула через стол руку и накрыла его ладонь. Его грубые, черные, в ссадинах и мозолях пальцы скрылись под ее белой ладонью. Он боялся пошевельнуться, чтобы все не исчезло, не погасло, а продолжал гореть, отекать восковой огарок, мерцала на елке стеклянная рыбка, и ее теплая большая ладонь прижимала к скатерти его грубые закоченелые пальцы.