Читаем Чаща полностью

Второй адвокат, Флер Хиккори, просто сидел, положив ногу на ногу, уйдя в свои мысли. Серьезно я воспринимал именно Флера, а не крикливого, беспардонного, показушного Морта. Флера я боялся, как никакого другого адвоката защиты. От него постоянно приходилось ждать подвоха. Помимо прочего Флер (он клялся, что это его настоящее имя, но не развеял моих сомнений[4]) был геем. Ладно, нет в этом ничего удивительного, геи среди адвокатов не редкость, но Флер был воинствующим геем, как дитя любви Либерейса[5] и Лайзы Минелли, которое воспитывалось исключительно на песнях Барбры Стрейзанд и музыке из фильмов.

В зале суда Флер и не пытался скрывать свою нетрадиционную ориентацию — сознательно ее выпячивал.

Он позволил Морту побушевать еще пару минут. Сгибал и разгибал пальцы, любовался своими ухоженными ногтями. Потом поднял руку и небрежно ею взмахнул, оборвав очередную тираду Морта:

— Достаточно.

На совещание он пришел в фиолетовом костюме. Вернее, в сиренево-голубом или красновато-лиловом. Я не силен в точном определении оттенков. Рубашка была того же цвета. И галстук. И носовой платок. Даже — о Господи! — туфли такие же. Флер заметил, что я обратил внимание на его прикид.

— Нравится? — спросил он.

— Барни[6] присоединяется к «Виллидж Пипл».[7]

Флер нахмурился.

— Да? — Он поджал губы. — Наверное, ты можешь предложить и еще какие-то затертые попсовые сравнения?

— Хотел упомянуть фиолетового Телепузика, но не смог вспомнить его имени.

— Тинки-Винки. И все равно неактуально. — Он скрестил руки на груди, вздохнул. — Раз уж мы собрались в этом гетероориентированном кабинете, можем мы снять обвинения с наших клиентов и поставить точку?

Я встретился с ним взглядом.

— Но они это сделали, Флер.

Адвокат и не подумал возражать.

— Ты действительно собираешься вызвать эту чокнутую стриптизершу-шлюху в зал суда для дачи свидетельских показаний?

Я собирался представлять ее интересы, что не составляло для него тайны.

— Да.

Флер попытался сдержать улыбку.

— Я ее уничтожу.

Я промолчал.

И он уничтожил бы. Я это знал. Флер мог кромсать свидетеля, рвать на куски, но при этом не вызывал отвращения к себе. Мне доводилось видеть, как он это делает. Казалось бы, среди присяжных не могло не быть гомофобов, и уж им-то полагалось относиться к воинствующему гею с ненавистью или страхом. Но с Флером это правило не срабатывало. Женщинам-присяжным хотелось отправиться с Флером в поход по магазинам и рассказать ему о недостатках мужей. Мужчины не принимали его всерьез и думали, что уж он-то никоим образом не сможет их провести.

Вот почему обвинению приходилось туго.

— Что ты предлагаешь? — спросил я.

Флер улыбнулся:

— Значит, нервничаешь?

— Просто хочу уберечь жертву насилия от твоих издевательств.

— Moi?[8] — Он приложил руку к груди. — Я оскорблен. Я просто смотрел на него. И пока смотрел, открылась дверь и в кабинет вошла Лорен Мьюз, мой главный следователь. Примерно моего возраста, от тридцати пяти до сорока, она при моем предшественнике, Эде Штейнберге, занималась только расследованием убийств.

Мьюз села, не произнеся ни слова, без приветственного взмаха руки.

Я вновь повернулся к Флеру:

— Так чего вы хотите?

— Для начала хочу, чтобы мисс Шамик Джонсон извинилась за то, что едва не уничтожила репутацию двух славных, честных парней.

Я молча смотрел на него.

— А потом мы согласимся на немедленное снятие всех обвинений.

— Мечтать не вредно.

— Коуп, Коуп, Коуп… — Он покачал головой, цокая языком.

— Я сказал, нет.

— Ты восхитителен в образе мачо, но тебе это уже известно, не так ли? — Флёр повернулся к Лорен Мьюз. Лицо его перекосилось как от боли. — Господи, как ты одеваешься?

Мьюз вся подобралась:

— Что?

— Твой гардероб. Словно новое шокирующее реалити-шоу канала «Фокс»: «Когда женщина-полицейский одевается сама». Боже! И эти туфли…

— Они удобные.

— Дорогая, первое правило моды: слова «туфли» и «удобные» в одном предложении не употребляются. — И тут же, без малейшей паузы, Флер сменил тему: — Наши клиенты соглашаются на наименее опасное преступление, а ты просишь для них условный срок.

— Нет.

— Могу я процитировать тебе только два слова?

— И эти слова уж точно не «практичные туфли».

— Нет, они куда страшнее для тебя. Кэл и Джим.

Он выдержал паузу. Я посмотрел на Мьюз. Она заерзала на стуле.

— Всего два коротеньких имени, — напевно продолжил Флер. — Кэл и Джим. Просто музыка для моих ушей. Ты знаешь, о чем я говорю, Коуп.

Я на приманку не клюнул.

— В заявлении так называемой жертвы — ты читал ее заявление, не так ли? — в заявлении она однозначно указывает, что насильников звали Кэл и Джим.

— Это ничего не значит.

— Видишь ли, сладенький, и постарайся обратить внимание на мои слова, потому что они могут иметь немалое значение для всего процесса… Наших клиентов зовут Барри Маранц и Эдуард Дженретт. Не Кэл и Джим. Барри и Эдуард. Разве эти имена звучат как Кэл и Джим?

На этот вопрос ответил Морт Пьюбин, широко при этом улыбнувшись:

— Совсем не так, Флер.

Я молчал.