Читаем Чаролес полностью

Поэтому Беньямин просто коснулся Алисиного плеча в знак поддержки. Девочка взяла его за правую руку, Оливера – за левую, и все трое застыли, глядя в небеса и молчаливо желая, чтобы прекрасное и ужасное в этом мире не соседствовало так часто.

Гранатовый дождь закончился внезапно – как и начался. Последние зерна со стуком упали в подставленные чаши, и город снова погрузился в тишину, которая необъяснимым образом отличалась от прежней.

Именно тогда Алиса, Оливер и Беньямин обернулись проверить Лейли и увидели, что ее стеклянный взгляд на мгновение прояснился. Мордешор резко втянула воздух, выпрямилась и на одном дыхании произнесла:

– Прошу. Не дайте мне упасть.

* * *

Оливер Ньюбэнкс подхватил рухнувшую Лейли и больше ни на секунду не собирался ее отпускать. Руки девочки безвольно повисли, а голова склонилась ему на грудь, пока он бежал вперед, подгоняемый безумием и отчаянием. Кровь шумела в ушах, подсказывая: двигайся или умрешь. С каждым грохочущим шагом капюшон Лейли сползал все дальше, а цветочный шарф развязывался, невольно выпуская упрямые пряди.

Они были серебряными до самых корней.

Пока они неслись на станцию – Алиса кричала на прохожих, чтобы те убрались с дороги, – Беньямин лихорадочно нащупывал у Лейли пульс. И хотя это удалось ему далеко не с первой попытки, в конце концов он все-таки различил слабые удары и с облегчением объявил, что мордешор жива. Оливера – тот даже не пытался сдерживать молчаливые слезы – словно прострелило разрядом, который перезапустил его собственное сердце.

Беньямин не сомневался, что сейчас Лейли будет безопаснее всего у него дома. Там они приглядели бы за ней до утра – в отличие от особняка, осажденного призраками. В эту ночь никто из них не омыл ни одного мертвеца, а значит, существовал немалый риск, что на следующий день они проснутся без кожи[4].

Оливер, у которого на минуту прояснилось в мозгах, спросил, не стоит ли отнести Лейли к местному врачу – но Беньямин покачал головой. Это была работа не для медика. Лейли страдала от недуга, который поражал только мордешоров, и для ее исцеления требовался маг. Впрочем, это тоже было не вполне правдой. Никто не смог бы сделать то, на что была способна Алиса. Ни врач, ни волшебник, ни Оливер с Беньямином не владели магией, подвластной Алисе с рождения, и лишь от нее сейчас зависело, что станет с Лейли. Судьбы девочек были тесно переплетены, и жизнь юного мордешора всецело находилась в руках художницы. Оставалось надеяться, что она не медлила слишком долго.

* * *

Как только они оказались на станции, Беньямин бросился к окошку кассы. Тем временем Алиса с Оливером пытались отдышаться, не переставая поминутно проверять у Лейли пульс. Наконец Беньямин вернулся с билетами, и все четверо (Оливер по-прежнему нес мордешора на руках) заскочили в одну из открытых стеклянных призм. Теперь с ними не было громоздкой тележки (Беньямин, бедняга, оптимистично оставил ее в общественном хранилище, предвкушая веселый вечер с друзьями), и все четверо без стеснения расположились в одном вагоне; бесчувственная Лейли как раз поместилась на плюшевой скамье. Руки Оливера, освобожденные от тяжкой ноши, заметно дрожали, но Алису больше волновало выражение его лица, на котором отчетливо проступали отчаяние и страх.

Устроив Лейли, мальчики дружно развернулись к спутнице – без слов, но с глазами, исполненными ожидания. Несколько часов назад они уже обсуждали, что будут делать в точно такой ситуации, хотя в ту минуту никто из них не верил, что она правда может случиться. Никто даже не представлял, что дела пойдут под откос так быстро.

Впрочем, неважно.

Она наконец наступила – минута, к которой и готовилась Алиса. Работа обещала быть изнурительной, а восстановление Лейли – медленным. В зависимости от тяжести раны, которую они пока не представляли, исцеление могло занять часы, если не дни. Алисе оставалось только молиться, чтобы она все сделала правильно. А потому она без лишних слов опустилась на колени перед Лейли, взяла ее холодные серые руки в свои и начала переливать цвет в тело мордешора.

* * *

А чаролесцы тем временем праздновали на улицах, делились едой и напитками и танцевали под музыку, звучавшую у них в сердцах. Они и вообразить не могли, что уготовила им эта ночь, и уж конечно не знали о четверых детях, ответственных за грядущие беды. Никто, даже Беньямин, не понимал, в каком ужасном состоянии Лейли оставила своих мертвецов. И хотя трое друзей сумели бы о них позаботиться, сейчас их так занимало состояние мордешора, что они просто не способны были думать еще и о спасении трупов.

В настоящую минуту эти дети жались друг к другу в кабинке поезда, крепко держась за руки. Стеклянные панели поблескивали в лунном свете, пока грохочущие зимние ветра ломились в дверь. До них еще докатывался гул толпы, которая в упоении праздновала новую жизнь, – но самого важного они все-таки не слышали. Далеко на полуострове, в темном затхлом сарае, заворочались призраки, обиженные, что их страданиями вновь пренебрегли.

Видите ли, Лейли безнадежно сбилась со счета.