Читаем Чан Кайши полностью

Все члены кантонского правительства пришли в порт пожелать вождю илу пиньань (счастливого пути). Были, разумеется, и Чан с Дженни, которые вместе с Ху Ханьминем и Бородиным проводили Суня и Сун Цинлин до Вампу. Там чета Суней и чета Ванов провели ночь, а затем вместе с Ляо Чжункаем отплыли в Гонконг. Перед прощанием, судя по воспоминаниям Чан Кайши, Сунь сказал ему: «Я еду в Пекин, чтобы там продолжать нашу борьбу. Я не уверен, смогу ли вернуться. Но после того как я почувствовал, какой дух веет в этой школе, я знаю, что ее курсанты смогут продолжить мое дело революционной борьбы, а поэтому моя душа будет спокойна, даже если со мной что-нибудь и случится». По словам Чана, Бородин от имени правительства СССР пригласил Суня после поездки в Пекин посетить Россию, но Сунь, посоветовавшись с Чаном, заявившим, что «он против такого путешествия», по существу отклонил предложение.

В качестве секретаря Сунь Ятсена в Пекин отправился Дай Цзитао. На освободившееся место начальника политотдела Вампу Чан назначил заместителя Дая, 26-летнего коммуниста Чжоу Эньлая, в сентябре 1924 года прибывшего в Кантон из Франции, где он организовывал коммунистическое движение среди китайских эмигрантов. С этим молодым интеллигентным человеком, прекрасным организатором и эрудитом, да к тому же исключительно скромным, он вскоре наладил отличные отношения.

Вообще у Чана в то время никаких проблем с коммунистами не было. И члены КПК, и советские советники по-прежнему считали его крайне левым, даже «прокоммунистом». Поэтому Бородин, например, настаивал, чтобы в работе по реорганизации гоминьдановской армии «упор» делался «на развитие только <школы> Вампу». С ним полностью согласен был Чжоу Эньлай. Осенью 1924 года Бородин и китайские коммунисты приняли решение «поднять статус генерала Чан Кайши, чтобы силы Вампу могли развиваться более быстрыми темпами».

Как же они ошибались! Да, Чан Кайши все еще разделял левые настроения, по-прежнему ненавидя «мироедов», но, как справедливо пишет Дженни (и уж в этом она не ошибается), «Лысый Чан» (так его звали в то время за привычку брить голову) заигрывал с коммунистами в основном потому, что ему позарез нужно было советское оружие, чтобы окончательно раздавить своего кровного врага Чэнь Цзюнмина. Как мы помним, Чан всегда был «агрессивным, упрямым, легко ранимым, неуправляемым и быстро воспламеняющимся». А количество обид, реальных и мнимых, нанесенных ему генералом Чэнем, привело к тому, что Чан уже готов был пойти на союз с кем угодно, только бы уничтожить врага, который, отступив из Кантона, чувствовал себя вполне вольготно на своей родине в Восточном Гуандуне. Оружие и советники из СССР могли помочь Чану установить свою власть и в самом Гоминьдане в случае, если бы Сунь, не дай Бог, скончался.

Вот почему он «дружил» с коммунистами на протяжении 1924–1925 годов, стремясь «утилизировать» компартию, а также советских советников и массы. И он сам, и его курсанты, и инструкторы носили красные галстуки, его речи в Вампу и вне ее изобиловали клятвами верности Советской России и мировой революции, а опирался он исключительно на советских советников, «предоставив им», по словам Блюхера, «реальную власть в школе». Более того, политическую работу в школе Вампу «в основном осуществляли члены КПК, составлявшие большинство среди политических инструкторов». Копируя опыт Красной армии, Чан ввел в войсках, сформированных из курсантов, институт политкомиссаров и даже предоставил последним «контроль над оперативными приказами, что выравнивало… их в правах с командирами». Наконец, он разрешил организовать в школе коммунистический «Союз молодых воинов», правда, уравновесив его гоминьдановским «Обществом по изучению суньятсенизма», ставшим оплотом правых курсантов.

Между тем в конце декабря 1924 года Сунь Ятсен через Шанхай, Нагасаки и Тяньцзинь прибыл в Пекин. Поездка по морю утомила его, еще в Тяньцзине он почувствовал себя плохо. После обследования оказалось, что у него рак печени. Он слег и в течение двух с половиной месяцев мог жить только за счет впрыскивания морфия. 11 марта Сунь подписал завещание, составленное с помощью Ван Цзинвэя, а также послание Советскому Союзу, написанное Бородиным. Он призвал Гоминьдан «продолжать работу в области национально-революционного движения, чтобы Китай смог сбросить с себя ярмо, навязав которое империалисты низвели его до положения полуколониальной страны», и велел «партии и впредь укреплять сотрудничество» с СССР. После этого, взглянув на присутствующих, он с трудом произнес:

— Я умираю. Не забывайте, что кругом враги, не забывайте об опасности. Не уступайте врагу.

Сун Цинлин, стоявшая у его постели, громко плакала.

— Когда я умру, — сказал он Ван Цзинвэю, — похороните меня на Лилово-<золотой> горе в Нанкине[27], так как Нанкин — это город, где было создано временное правительство.

Таким образом, революция 1911 года не будет забыта. Кроме того, мое тело должно быть навечно забальзамировано по современной методике.