Читаем Чайковский полностью

Большую популярность композитору вскоре принесли его вокальные сочинения. В этот период Петр Ильич серьезно обратился к жанру романса. Первый цикл романсов (опус 6) был завершен еще в конце 1869 года. Романсы этого цикла вскоре стали широко известны: «Не верь, мой друг» и «Слеза дрожит» на стихи А. К. Толстого, «Ни слова, о друг мой» — А. Н. Плещеева, «И больно, и сладко» — Е. П. Ростопчиной, «Отчего» — Л. А. Мея из Г. Гейне, «Нет, только тот, кто знал» — Л. А. Мея из В. Гете.

Еще один романс он начал набрасывать во время сочинения «Воеводы»: среди страниц черновой рукописи оперы сделал музыкальный эскиз романса «Забыть так скоро» на стихи Апухтина.

Апухтину очень нравился романс своего друга, но и это не пробудило его от «творческой спячки» и не убавило у него пессимизма в жизни. Пробовал ли Чайковский как-то вернуть к жизни своею однокашника?

Петр Ильич еще в конце шестидесятых годов обратился в письме к поэту с настоятельной рекомендацией вновь заняться литературой. И что же? Ответ не замедлил прийти, но какой: «…ты… как наивная институтка, продолжаешь верить в труд, в борьбу! Странно, — пишет он издевательски, — как ты еще не помянул о прогрессе. Для чего трудиться? С кем бороться? Пепиньерка милая, убедись раз навсегда, что труд есть иногда горькая необходимость и всегда величайшее наказание, посланное на долю человека». Далее поэт «философствует» о том, что занятие, выбранное по вкусу и склонности, не есть труд. «Недурен также совет заняться литературой», — иронизирует Апухтин, похоже полностью потерявший веру в созидающие силы народа, эволюцию общественного сознания и активную роль искусства, в частности литературы.

Храня в памяти дорогую для них юность, Чайковский и Апухтин все дальше отдалялись друг от Друга…

Большой радостью явилось для Петра Ильича примирение с консерваторским другом Германом Ларошем. Во время неожиданной размолвки оба не переставали уважительно относиться друг к другу, явно переживая происшедший разрыв. Петр Ильич не забывал, что именно Ларошу он во многом обязан расширением своего музыкального кругозора, обширными познаниями в других видах искусства. Ларош в свою очередь понимал, что его друг бесконечно талантлив, обладает удивительным художественным чутьем и способностью сопрягать эмоциональный настрой с аналитичностью мышления. Вот почему он с таким вниманием относился к оценкам Петра Ильича во всех вопросах искусства и жизни. Именно по совету Чайковского Ларош занялся музыкально-критической деятельностью, что возымело свое влияние и на самого «советчика». Петр Ильич тоже взял в руки перо критика и, по его собственным словам, «стал фельетонистом», хотя тут же о шутливо прокомментировал: «единственно из само-отвержения», ибо друзья ленятся, «а других пускать не хочется». Решение стать музыкальным хроникером при значительной консерваторской нагрузке и все более увеличивающейся творческой занятости было вызвано настоятельной потребностью отстаивать и защищать свои художественные и гражданские принципы, своих единомышленников в искусстве от так называемого официального мнения, а порой и от необъективных нападок со стороны недостаточно профессионально и вульгарно мыслящих рецензентов. Вот почему свою первую публикацию в печати он посвятил Римскому-Корсакову — еще до знакомства с ним. В «Современной летописи» № 8 за 1868 год в статье «По поводу «Сербской фантазии» г. Римского-Корсакова» он не только защищает его произведение от «не вполне компетентного» рецензента газеты «Антракт», но и представляет совсем еще молодого автора, произнося в его адрес пророческие слова: «Римский-Корсаков еще юноша… перед ним целая будущность, и нет сомнения, что этому замечательному даровитому человеку суждено сделаться одним из лучших украшений нашего искусства». Петр Ильич на собственном опыте испытал, как важна поддержка для начинающего художника, как она его окрыляет. Он слишком хорошо знал, какие глубокие раны, а порой и творческую апатию вызывает несправедливо резкая и недоброжелательная критика.

Знаменательно, что следующее выступление Петра Ильича в печати оказалось также связано с петербургским кружком музыкантов. На этот раз — с именем самого руководителя. В мае следующего года в той же «Современной летописи» он опубликовал памфлет «Голос из московского музыкального мира». Горечью и ядовитым сарказмом полны строки этой статьи, адресованной тем высоким покровителям искусства, которые готовы были запретить даже склонность к национальной музыке.