Петр Ильич много раздумывал о своем чувстве к Дезире. А может быть, это просто дым, как говорил Литвинов, герой полюбившегося ему тургеневского романа? «Все дым и пар… все как будто беспрестанно меняется, повсюду новые образы, явления бегут за явлениями, а в сущности, все то же да то же: торопится, спешит куда-то — и все исчезает бесследно, ничего не достигая: другой ветер подул — и бросилось все в противоположную сторону, и там опять та же безустанная, тревожная и ненужная игра. Дым… дым и пар… и больше ничего».

Они встретились как чужие: она, словно бы играя роль, казалась веселой и спокойной; он держал себя так, как будто бы ничего не было — ни любви, ни помолвки. Но, видно, им обоим дорого давались эти усилия, и каждый из них наверняка пережил тяжелые минуты. Однажды это открылось Н. Д. Кашки-ну, сидевшему рядом с Чайковским в Большом театре на впервые дававшейся в очередном сезоне опере «Фауст»: «Он закрылся биноклем и не отнимал его от глаз до конца действия, но едва ли много мог рассмотреть, потому что у него самого из-под бинокля катились слезы, которых он как будто не замечал». Придя домой из театра, Петр Ильич взял перо и поведал брату: «…пела Арто и была так хороша, как никогда».

Да, он остался один. Но перед ним лежала партитура увертюры-фантазии «Ромео и Джульетта», в которой он выразил свои чувства в волшебной и неповторимой мелодии, одной из красивейших в мире, имя которой — шедевр!

Негромко, словно издалека, величаво и несколько мрачно звучит хорал духовых инструментов в низком регистре. Это вступление — интродукция, в которой Чайковский хотел «выразить одинокую, стремящуюся мысленно к небу душу…». Она воссоздает образ монаха Лоренцо, философски воспринимающего мир и любовь как великий дар природы.

Развивающееся драматическое действие связано с появлением главной темы увертюры — символа непримиримой вражды и жестокого столкновения двух семейств — Монтекки и Капулетти. В музыке зримо воссоздается картина вооруженного столкновения враждующих кланов, звон клинков и шум сражения, в котором погибает брат Джульетты — Тибальд.

Несколько красочных и выразительных гармоний постепенно вводят слушателя в другую сферу чувств — в прекрасный мир любви и упоительного счастья. В «золотой» тональности ре-бемоль мажор возникает полная чистоты и нежности тема — мелодия любви двух юных сердец — Ромео и Джульетты. Друзья Чайковского по балакиревскому кружку с восторгом слушали и обсуждали мелодию. «Это одна из лучших тем всей русской музыки! — восклицал Римский-Корсаков. — До чего она вдохновенна! Какая неизъяснимая красота, какая жгучая страсть!» С радостным удовлетворением Балакирев отмечал в ней «негу и сладость любви». Стараясь полнее определить непреходящую художественную ценность лирической темы, Ларош писал, что она «принадлежит к тем неотразимо чарующим напевам, от действия которых не может освободиться слушатель, каково бы ни было направление его вкуса или настроение его духа». А много позже, когда следующее поколение композиторов будет оценивать великое наследие Чайковского, Глазунов скажет: «Так выразить беззаветную любовь юной четы, как про это пропел, а не сочинил Чайковский в «Ромео», никому из композиторов не удавалось».

Отзвучала во всем своем многоцветье красок тема вечной любви. Роковые силы судьбы не дали соединиться влюбленным: на фоне гулких ударов литавр и мрачно звучащих контрабасов как возглас отчаяния слышатся скорбные фрагменты недавно ликующей любовной мелодии. Они погибли, но любовь вечна…

Петр Ильич писал увертюру с упоением, будучи не только пленен этой «великой, архигениальной драмой Шекспира», но и передавая музыке скорбь своей личной драмы. Он не пытался звуками проиллюстрировать все детали сюжета, старался музыкально выразить смысл — идею развернувшейся трагедии. Сочинение было впервые исполнено 4 марта 1870 года под управлением Н. Г. Рубинштейна. Но автора не удовлетворило звучание произведения. Он еще и еще раз возвращался к своему любимому творению.

Увертюра была столь дорога композитору, что он не мог ее забыть, она продолжала волновать его как уходящее в прошлое светлое, но печальное воспоминание. Музыка «Ромео…» не отпускала его, поэтому композитор снова садился за уже написанную партитуру. Чайковский сделал еще две редакции «Ромео и Джульетты», хотя думается, что и в первом варианте увертюра с такой выразительной драматургией и гениальной мелодией вечной любви вошла бы в число шедевров мировой музыки.

Слушая музыку «Ромео и Джульетты», можно представить себе, как же любил композитор свою избранницу! Видимо, трепетность и нежность этого чувства он пронес через всю жизнь.

Глава V

МУЗЫКАЛЬНО-КРИТИЧЕСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ. БАЙРЕЙТ

УВЕРТЮРА «1812 ГОД» И КАНТАТА «МОСКВА»