Читаем Чайковский полностью

Погруженный в работу над инструментовкой Первой сюиты, захваченный мыслями о новой опере, Чайковский не забывал, что вдали от виллы Бусеато, где он жил и работал, в России остались два дорогих ему детища, судьба которых еще не определилась. Четвертая симфония и опера «Евгений Онегин». Особенно его волновало предстоящее исполнение симфонии в Петербурге. Волнение было вполне обосновано: девять с половиной месяцев тому назад, 10 февраля 1878 года, премьера симфонии в Москве под управлением Н. Г. Рубинштейна имела успех весьма средний. Небольшая заметка С. Флерова осталась единственной и к новому симфоническому полотну Чайковского внимание слушателей привлечь не смогла.

Не прошло и недели со дня прибытия композитора во Флоренцию, как он получил телеграмму от Модеста Ильича из Петербурга, ставшую «очень приятным сюрпризом». Брат, сам присутствовавший на концерте, сообщал, что 25 ноября симфония была исполнена под управлением Э. Ф. Направника и имела колоссальный, почти невиданный успех! Но даже осторожный в оценках своих произведений автор, не раз внимательно прочитав телеграмму, решил, что сообщению об успехе можно верить:

— Модест знает, что я вовсе не люблю, когда меня тешат преувеличенными известиями об успехе.

О симфонии сразу же заговорили. Отозвалась и столичная пресса. На сей раз она была единодушна. Всегда требовательный к своему консерваторскому другу Ларош с воодушевлением писал в газете «Голос», что его «поражает в новой партитуре это намерение автора захватить гораздо более широкую область, чем обыкновенная симфоническая, освободиться, если можно так выразиться, от официального «высокого слога», которым пишут симфонические композиторы…». Вместе с тем он отмечал драматическую сущность симфонии, услышанный им «трагический акцент» музыки.

С мнением Лароша совпадала и оценка рецензента «Биржевых новостей» композитора К. П. Геллера, ученика Римского-Корсакова: «…симфония эта замечательна во многих отношениях и едва ли не лучшая из сочинений П. И. Чайковского». Но, пожалуй, наиболее емкие и прочувствованные размышления не только о симфонии, но и о судьбе ее автора были заключены в статье известного музыкального критика Н. Ф. Соловьева, который в газете «Санкт-Петербургские ведомости» писал: «Прослушав симфонию и раздавшиеся после нее громкие и единодушные аплодисменты, я невольно перенесся мыслью к судьбе г. Чайковского, г. Чайковский чуть ли не самый выдающийся в настоящее время наш русский современный композитор-симфонист в полном смысле этого слова…» Далее, желая защитить композитора от недоброжелательности его коллег и несправедливых нападок критиков, он бесстрашно «громит» одною из них, кто наиболее часто и едко пытался творчески принизить автора Четвертой симфонии. Чайковский, пишет Н. Ф. Соловьев, «не дебютирует в концертах, как г. Кюи, какой-нибудь завалявшейся тарантеллой (единственное симфоническое произведение Ц. Кюи. — Л. С.) с весьма сомнительной оркестровкой или антрактами из оперы, написанной в период младенчества, когда наивное изречение «папа, мама» считается родителями верхом ума и красноречия ребенка, г. Чайковский пишет, работает, трудится, не повторяя задов, г. Чайковского любят, слушают с интересом и удовольствием, издают с готовностью». Публично отчитав одного из основных недругов Петра Ильича, критик не успокаивается и смотрит на сложившуюся ситуацию шире. «Но как его ценят и вознаграждают?» — ставит вопрос Н. Ф. Соловьев. Ответ он дает прямой и определенный: «Его артистическая жизнь может служить печальным и наглядным примером того безобразного отношения у нас к композиторам, которое, может быть, многим в голову не приходит».

Здесь рецензент прозорливо увидел те творческие потери для русского музыкального искусства, которые вытекали из материальной необеспеченности Чайковского, вынужденного ради заработка отдать десять лет преподавательской работе.

С этими рецензиями Петр Ильич познакомится позже. Сейчас же, обрадованный успехом своего любимого произведения, он с воодушевлением принимается за работу. Его помыслами окончательно завладела «Орлеанская дева». Он сообщает Надежде Филаретовне: «Мне кажется, что на этот раз я уже не шутя примусь за намеченный сюжет». Композитор знал, что после открытия новой Парижской оперы там уже была поставлена опера О. Мерме на аналогичный сюжет. Спектакль провалился, но было отмечено, что либретто удалось. «Я надеюсь, — пишет Петр Ильич, — на возвратном пути в Россию побывать в Париже и добыть себе это либретто… Мысль писать на этот сюжет оперу, — признается он, — пришла мне в Каменке при перелистывании Жуковского, у которого есть «Орлеанская дева», переведенная с Шиллера. Для музыки есть чудные данные, и сюжет еще не истасканный, хотя им уже и воспользовался Верди».