Дорогой мой мальчик, мне очень жаль слышать о твоей потрясающей беде. Думаю, это дитя весьма отличается от того, что я сперва предположил, и я дал тебе плохой совет об обращении с ней. Важно уберечься от такого сильного потрясения. Разум — орудие с деликатным балансом, он может и отказать из-за таких переживаний.

Однако душа сделана из другого теста, а я не сомневаюсь, что твоя душа — стоическая и знает об опасностях, которые могут ей выпасть. Уверен, рано или поздно крещение все уладит, как только в сердце чада осядет сущность нашего Господа.

У меня нет сомнений: все, что гневает Модесту, развеется, стоит ей совершить паломничество в Ворр. Должно быть, чему-то в свернувшейся смеси ее туземной и чужеземной крови потребно воздействие великого леса. Твой труд теперь, когда она проходит через невинность к зрелости, станет фундаментом для спасения ее души.

Я буду ждать ее и тебя, когда вы придете в Эссенвальд. Буде же на пути другие трудности, если положение ухудшится или что-то еще помешает ей добраться сюда, обратись к «Римскому обряду» и святому Бенедикту и знай, что можешь противостоять ей следующим:

Sunt mala quae Ubas. Ipse venena bibas![12]

Спасение ее души, спасение ее души. Злом меня да не искусишь.

Чашу яда сам да вкусишь! Спасение ее души. Чашу яда сам да вкусишь.

<p>Глава тридцать четвертая</p>

Он был у всех на устах. Куда бы Шоле ни шла. Герой Ворра, тот, кто сражался и выжил в ужасной битве. Спаситель города. Как же она гордилась.

Ей отчаянно хотелось увидеться с Измаилом, услышать все подробности из его уст, когда те не заняты более рьяным трудом. Был день его возвращения. Его первый день в городе, и она тосковала. Не могла уснуть из-за ожидания. Всю ночь выслушивала его поступь на лестнице. Воображала, как он прокрадывается в ее новую спальню с обувью в руках, как прежде. Стараясь не опуститься всем весом на скрипящую половицу. Эта Сирена станет держать его при себе. Удушит своим вниманием. Однажды Шоле ходила увидеть ее, пока его не было. Измаил упоминал о ее поездках в приют слепых. Каждую первую пятницу месяца она наносила туда визит с финансовыми дарами. «Благодетельница наша», — говорил он, и еще «слепая ведет слепых». Оба смеялись над ее причудами.

Пришел день очередного ее визита, и Шоле уже была на месте в сопровождении двух попрошаек, с которыми сдружилась у ворот в старый город. Она пообещала одарить такой суммой за час, какой они не заработают за день, если они пойдут с ней в эту пятницу. Белыш с сестрой согласились. Все трое поджидали у боковой двери клинического отделения в приюте для слепых. Шоле не хотелось упустить возможность, так что время она подгадала тщательно. Купила спутникам лимонное мороженое в бисквитных рожках. Редкое угощение для профессиональных попрошаек, отдававших всю свою добычу отцу. Теперь они торопились съесть лакомство раньше солнца. По рукам уже бежала липкая вода. Изнанку горла хватал холод.

Мимо проплыла сиреневая машина, и Шоле ожила. Это была ее затея, ее власть, все это не имело никакого отношения к Измаилу. Он никогда не узнает, никогда не увидит, что она сейчас делает. Он сидел в блаженном неведении на другой стороне города.

— Сейчас, — сказала она и схватила Белыша за рукав, подталкивая его с сестрой через тропинку к маленькой очереди у двери в клинику. Столь внезапно было движение, что вкусный лед вылетел из рожка сестры и мгновенно растаял на раскаленной мостовой. Обездоленная девочка не знала, что произошло и куда делось угощение, и горестно довольствовалась тем, что сосала промокший бисквит.