Читаем Буймир (Буймир - 3) полностью

Трубы гремят, девчата в вальсе кружатся, будто и горя нет. Фрицы устроили гулянье в Нардоме, что индюки важные расхаживают по залам. Лица как у мясников; попыхивают папиросками, конфетами лакомятся да девчат приманивают, пары ищут. Лебединские салотопницы знай себе посмеиваются, глазами стреляют, заигрывают. Санька сама лезет на глаза, понравиться хочет, как же, мол, необычные, заграничные люди, завоеватели. Молодой немец уже тут как тут, раскормленный, белесый, будто ненароком наткнулся на нее, подхватил Саньку под руку, встал против зеркала. Лицо сытое, самодовольное, спрашивает Саньку: "Карош пара?" Да так сдавил ей руку, что след оставил. А Санька знай млеет - какие шутники эти немцы!

Цветок протянула - это врагу-то! - заигрывает с ефрейтором. Его Куртом звали (непривычное имя!). Черные погоны - мертвая голова. Любезничает, ломается, воловьи глаза пялит на ефрейтора, вертится перед зеркалом, закидывает белые налитые руки - баламутит немцу кровь... Выпячивает грудь... Прическу то и дело поправляет, чего-то коса, как на грех, все спадает, тяжела больно... Ходят вместе, миленько разговаривают, и Санька так и рассыпается перед немцем в любезностях, голову закидывает, полную шею показывает да белые зубы, хохочет на весь Нардом - привлекает к себе общее внимание. Дочки старост и полицаев завистливо косятся на Саньку: надо же, такой налощенный, такой видный выбрал! Интересно, какой у него чин?

У дверей стоят немецкие часовые, с ними Тихон - ведь полицаи всех знают, - чтобы не пролез какой партизан.

Все буймирские девчата Саньку осуждают. Матери в толк не возьмут: судьбой вроде девка не обижена, ладно бы лицом рябая была или там кривобокая - поневоле станешь каждому на шею вешаться, липнуть. А то из себя видная, при достатке дивчина - и с ефрейтором связалась! Еще и похваляется на народе - всем моим врагам теперь несдобровать! Уж не затем ли и связалась?

Трубы гремят, пары кружатся, разгуливают, стены срамными картинами размалеваны: немецкий офицер в парадной форме буханкой хлеба и яблоком приманивает троих девчат, что стоят перед ним голые...

Подруг Галю, Теклю, Катерину пронимал страх, отвращение: только в голове гитлеровца могла зародиться столь омерзительная сцена. Унижение человеческого достоинства для гитлеровца привычное дело. И поди же, нашлись в девичьем балагане ценители. Дочки старост, полицаев в сомнении: говорят, немцы люди культурные, почем знать, может, новые блага принесли нам? Уж не делают ли первые попытки насаждения культуры? Может, кое-кому и невдомек, может, и не понравится...

И чтобы не показать своей отсталости, нарядные девичьи пары вроде бы стыдливо отворачиваются от расписанных стен и в то же время косят на них глазом... Кто разберет загадочный смысл незнакомых букв - там, где был когда-то Нардом, теперь казино. Разве знали, разве ведали на селе, что такое "казино"? Теперь будут знать. Для "казино", может, так и положено. Новым ветром повеяло с Запада!

У буфета шумно. Оттуда доносятся гортанные выкрики, жеребячий гогот. В сторонке гурьба девчат, которые чувствовали себя неловко, - пришли поглазеть на гулянье и напоролись на такой срам! Немцы обступили буфет, едят, пьют, пристают к девчатам, чтобы запевали песню. А у девчат языки поприлипали, песня на душу не идет. Тут выскочила Санька.

Галя забыть не может отвратительного зрелища, как Санька пошла плясать, выламываться перед немцами - среди похотливых взглядов, шуточек, усмешек. Притопывает своими здоровенными ножищами, вихляет бедрами, Нардом ходуном ходит... Раскрылила руки, отбивает дробь каблуками, приговаривает: "Эй, бей, боты, выбивай боты, командир роты купит новые боты!" Немцы, красные, возбужденные, прищелкивают языками, гогочут, похваливают Саньку. А та воображает, что и вправду артистка. Забыла, как в нее лапоть запустили, когда на сцене играла...

Мавра жизнь недаром прожила, предусмотрительная женщина, внушает девчатам, чтобы остерегались окаянной девки, приведет Старостина дочка немца на нашу улицу, кто-нибудь убьет его, тогда всех тут перевешают...

Девчата на селе отвернулись от Саньки, брезгливо обходят ее, не здороваются, не разговаривают, глядят презрительно - запоганила село... А Саньке хоть бы что.

- Подумаешь! Будете мне уставы читать! Кому вы нужны? За мной офицеры ухаживают, убиваются по мне, хвостом тянутся, а на вас и смотреть-то не хотят! Вот вас завидки и берут! Сидите себе за печкой! С кем нынче погуляешь? С пеньком? Разве у нас парни? Сверчки! Вот Курт у меня - это парень! А вы ждите своих... до седых волос! Ха-ха! И на что вы только надеетесь? Ваших защитников в Сибири снега позаметут! Вороны кости растащат! Еще будете на карачках ползать передо мной, просить заступничества! - злорадствовала Старостина дочка.

Напустила страху кощунственными своими речами, - не иначе как ведьма с нечистым снюхалась, произвела на свет такого выродка.