Читаем Буймир (Буймир - 3) полностью

- Встать! - зычно приказал Селивон собравшимся: раз самим невдомек, как должно встречать высокое начальство, прибывшее из райцентра, приходится приучать людей к новому порядку.

Бородачи, вспомнив старину, мигом сорвали шапки, женщины стояли словно каменные, пока начальник, или, как его все называли, комендант, взмахом руки не разрешил сесть. Люди, не отрывая глаз, следили за каждым движением коменданта, как он, сняв тонкие перчатки, бросил их на стол, а сам уселся в кресло, которое ему услужливо подставил Селивон.

- Господа старики! - обратился Селивон к собранию. Непривычное обращение резануло слух, ошарашило собрание. Напыщенный офицер за столом сидит, а Селивон так и стелется перед ним - небось с поклону голова не болит, - умильно заглядывает в глаза, не дождется, пока комендант осчастливит собравшихся первым словом. Но тот сказал Селивону на ломаном русском языке, пусть, мол, староста говорит, а он послушает. Уж не испытать ли часом хотел, как поведет себя староста? Селивон постарался. Он ли не знает, как величать начальство? Наловчился, привычными стали такие слова, как "шарфюрер", "штурмбаннфюрер", "зондерфюрер". Вот что значит общение с широким миром. Что они, сидя в Буймире, видели? И Селивон, понахватавшись новых слов - сам не заметил, когда и научился, - довольно свободно повел речь о поставках для Германии. Речь свою пересыпал такими словами, как "рейх", "фюрер", "вермахт"... у буймирцев от удивления глаза на лоб полезли. Ничего, пусть знают, что не каждому это под силу. Пусть-ка Родион Ржа попробует так-то, недаром он теперь в подчинении у старосты, хоть и был когда-то первым человеком на селе.

Комендант поманил старосту пальцем и, когда тот, малость струхнув, наклонился, что-то приказал ему, и тут Селивон, отбросив велеречивость, перешел на деловой тон, объявив, что отныне собрание будет называться сходкой. Водил глазами по дальним углам, точно выискивая кого-то, задерживаясь взглядом на каждом женском платке, глумливо заметил, что бабы теперь могут не свиристеть... Ваш праздник кончился! За Уралом ваше право! Ну а что касается сходок, так пан комендант милостиво разрешил женщинам приходить на них, ежели позовут, чтобы были в курсе хозяйственных дел кто ж землю обрабатывать будет?

Селивон чуть ли не при каждом слове оглядывался на коменданта, ловил малейший оттенок на его застывшем лице, расцветая от каждого одобрительного кивка... И вдруг вспыхивал, кричал на баб, что на поле не выходят, молотилку забросили - не пекутся о поставках рейху... Хлеб в копнах прорастает, гибнет добро, не успели заскирдовать, все окопы копали. Со злорадством помянул про танковые рвы - мол, зря старались, не помогло. Теперь ему, Селивону, и никому другому, поручено организовать новую власть, жизнь вашу! Колотил себя в грудь, истошно вопил так, что на третьей улице слышно было, - я фюреру присягал! Буймирцам ясно: Селивону приспособиться к новым порядкам - все равно что рубаху сменить. Не случайно на него выбор пал. Селивон не пропустил случая похвастать, что от него советская власть не видела добра. Текля с Галей переглянулись, разве это новость для них? Кое для кого, возможно, признание Селивона и было неожиданностью. Селивон между тем стал перечислять, что сделал он для немецкого командования. Он и мост хотел уничтожить через Псел, чтобы Павлюк с Мусием Завирюхой не могли вывезти всего добра, а также чтобы сорвать переправу Красной Армии... Ночью на лодке подобрался к мосту с Тихоном, чтобы подпилить сваи, да комсомольцы чуть не застрелили охраняли мост. Пилку, ясное дело, в воду бросили - мол, рыбу ловим, на корме бредень...

В зале стояла мертвая тишина. Всюду хмурые лица, неприязненные взгляды, буймирцы не знали, чему удивляться - тяжкому злодейству Селивона или его бахвальству... Только сейчас кое-кому стало ясно, что мог натворить такой нелюдь...

Все же Селивон добился поощрения за свою службу. Комендант Шумахер, до того никак не отзывавшийся на Селивоновы слова, услышав про мост, просиял - гут, гут, - одобрительно кивнул прилизанной головой; похвалил, значит, при всех Селивона, который хотел вывести из строя мост. Это подстегнуло Селивона, и он злобно принялся выкладывать свои обиды.

- Весь мой род ликвидирован! Отца моего по миру пустили! Я узнаю отцовы балки на колхозной кладовой, на колхозной конюшне! Луг отрезали, лес отняли, землю поделили, волов, лошадей забрали! Я каждый день ходил, смотрел - эти балки мне душу переворачивали!

Вспомнил он и ненавистное имя Мусия Завирюхи, который был тогда председателем комбеда, свирепо посмотрел на Теклю, - пусть, мол, делает надлежащие выводы. Кто не помнит - в свое время Селивон обзывал Теклю контрой, а теперь вот - большевичкой. Добра не жди, молодица.

- Ежели мы теперь имеем молотилку, кого за это благодарить? продолжал Селивон перечислять свои заслуги. Родион Ржа о Селивоном ночью разобрали молотилку и спрятали в соломе, теперь с Тихоном собрали, пустили в дело.