Читаем Братья Ждер полностью

— Святой отец, — жалобно стонал дед Илья Одноглаз, проливая обильные слезы, — тяжки грехи наши. Особливо я, окаянный, погряз в крови и разбое. Не ведал жалости, никого не щадил. Возможно ли, святой отец, вымолить прощения после таких злодейств?

— Не знаю, посмотрим, — ответил монах, глядя на коленопреклоненных разбойников. — Если вы тратились на свечи и акафисты, можно надеяться, что смягчится гнев божий.

— Ни на что мы не тратились, отче. В селениях наших и церквей-то божьих нет. Наши храмы, отданные в аренду ростовщикам армянам и жидам, заперты, и молиться нам негде. Так что я, окаянный Илья, творил одни злодеяния.

— И никогда не испытывал жалости?

— Отчего же, святой отец? Жалеть-то жалел, а зло все равно творил. А однажды среди заколотых людей нашел я плачущее дитя, поднял его и утешил, и саблю дал ему поиграть, и следил, чтобы не порезался. А когда он успокоился, дал я ему хлеба и оставил.

— Дитя это подаст голос за тебя на Страшном суде, — пояснил преподобный Амфилохие.

Дед Илья обрадовался и заулыбался, обратив в прошлое мысленный взор и вспомнив о ребенке. Затем продолжал исповедь. Между тем Гоголя, уронив голову на грудь, думал, каким образом приплести к исповеди имя логофэта Миху, который, как он понимал, очень нужен был князю Штефану.

На рассвете прибыл в Слоним и Дэмиан Ждер со своей невестой. Слуги его тут же взяли под присмотр гурты и направили их ко Львову, дабы торговые дела — в отличие от всех прочих — не терпели урону.

Вооруженные служители, оставив Слоним, двинулись к Волчинцу, — кто верхом, кто на санях. Среди господаревых всадников ехали и атаман Гоголя с дедом Ильей Алапином.

Утром солнце взошло за туманами. Густая мгла держалась долго. Лишь в одиннадцатом часу на заснеженных просторах замелькали солнечные блики и туман отступил в ложбины.

В это время княжна Марушка, по своему обыкновению, заливалась слезами в княжеских покоях Волчинца. Это была ее утренняя молитва и первый завтрак. Вот уж два дня, как она не могла совладать с собой. Слуги встревоженно сновали по сеням и слушали у дверей, качая головой. Иноземка угасала у них на глазах. А с тех пор как она потеряла покой и сон, пошатнулось и здоровье житничера. Он уже совсем не знал, что делать, что говорить, как держаться. Он понимал, что взвалил на свои плечи непосильную тяжесть. Ждал со дня на день помощи изо Львова. Уже второй надежный гонец поскакал туда с вестью. То был Дрэгич, и велено ему было без логофэта Миху не возвращаться. А теперь Никулэеш Албу ждал своего дядю. Не потому, что логофэт Миху мог чем-то облегчить страдания больной, а потому, что сам житничер нуждался в совете, как выйти из затруднительного положения. Он чувствовал себя словно в подземном лабиринте минотавра, откуда не было выхода и спасения.

Единственной опорой в этой беде как для Никулэеша Албу, так и для дочери боярина Яцко была бабка Ирина-ворничиха. В это утро, увидев, что княжна снова во власти бесовских наваждений и бьется в рыданиях, она прижала ее к груди и успокоила. Затем окропила больную непочатою водой, слегка поплевывая в сторону и шепча наговор о девяти хворобах и девяти змеях:

— Проснулася девица молодая, а в теле девять хвороб. Послало святое Воскресенье на помощь девять ужей, девять добрых змей. Одна приползла — болезнь унесла. Осталось их восемь. Другая приползла — болезнь унесла. Осталось их семь. Третья приползла — болезнь унесла, и стало их шесть. Четвертая приползла — осталося пять хвороб. Пятая приползла — и стало четыре хворобы. Потом осталось их три, а там уж и две. Последняя змея приползла — последнюю хворобу унесла. Осталась Марушка-княжна здорова, чиста, словно слиток серебра.

Но наговор мало помог. Марушка сжимала ладонями виски в крайнем изнеможении. Бабка Ирина заговорила было о священнике. Пусть призовут старого священника, чтоб читал над болящей.

— Ничего я не хочу, — злобно вскинулась княжна. — Никаких священников мне не надо!

— Свят! Свят! С нами крестная сила! — зашептала ворничиха. — Это лукавому не надо. Это он вопит твоими устами, матушка моя. Статочное ли дело, чтобы христианская душа отказалась принять божьего слугу?

Не успела ворничиха выговорить эти слова, как на дворе раздались громкие крики. Казалось, буря, кипевшая в душе больной, во мгновение ока перенеслась за стены дома. Тут же дворец задрожал, как при землетрясении.

— Ой, ой! — заголосила в страхе бабка Ирина, воздев к небесам короткие руки, и повалилась на диван. — Смилуйся, ратуй нас, дева пречистая, пресвятая богородица!

Княжна подняла голову и, хмуря брови, внимательно прислушалась.

На дворе раздавались воинственные крики. Ратники взламывали двери.

Словно подброшенная пружиной, девушка кинулись к окну и, цепляясь за решетку в узком его проеме, старалась разглядеть, что происходит во дворе. Сбывалось наконец то, что мерещилось ей бессонными ночами в смутных видениях.