Дружинники Всеволода Ярославича свернули свои палатки и погрузили их на возы, которые длинной вереницей двигались по дороге на Переяславль. За обозом следовала переяславская и торческая конница, вернее, то, что от неё осталось.

Прощание Всеволода со Святославом было коротким.

– Может, и ты со мной, брат? – сказал Всеволод. – В Чернигов тебе без сечи не пробиться, а дружина твоя изрядно поредела.

– Мне не впервой головой рисковать, – невесело усмехнулся Святослав. – Прощай, брат!

В обозе переяславцев оказались и освобождённые русские полонянки. И среди них Млава.

В сумятице, когда дружины братьев Ярославичей спешно собирались в путь, Млава сама разыскала Олега, который в числе последних воинов перешёл реку вброд, ускользнув от половцев. Млава что-то торопливо говорила Олегу, улыбаясь и плача. Она была рада, что Олег уцелел в сражении, и вместе с тем была расстроена предстоящей им долгой разлукой. На девушке было всё то же чёрное платье, а на плечах красный Олегов плащ. Своим платком Млава перевязала Олегу руку, пораненную в сече.

– Вот и свиделись, – устало улыбнулся девушке Олег.

– Уезжаю я в Переяславль, миленький, – молвила Млава, заглядывая в глаза Олегу. – Пора уж мне бежать, не сердись. Вспоминай обо мне иногда. Коль захочешь разыскать меня, то ищи в Переяславле. Спрашивай Млаву, дочь боярина Воинега.

Всего на миг прильнула Млава своими устами к губам Олега и убежала, затерялась в толчее среди лошадей и ратников, средь шума и гама. Олег после торопливого поцелуя Млавы пребывал в некоем счастливом ошеломлении.

Вставало солнце. Над рекой зыбился лёгкий туман.

К речному броду опасливо приблизились около десятка половецких всадников. Степняки проехали через реку по мелкой воде, держа наготове луки и сабли. Русский стан встретил их пустотой и безмолвием.

После неудачной битвы на Альте разошлись дороги братьев Ярославичей. Надумали князья порознь в своих уделах беду переждать.

<p>Часть вторая</p>

<p>Глава первая. Гертруда</p>

Бесславное возвращение в Киев ещё больше добавило Изяславу мрачного настроения. Дружина Изяслава вступила в Киев под вечер.

Накрапывал мелкий дождь.

У киевлян были хмурые лица – весть о поражении русского войска с невероятной быстротой дошла до них.

Изяслав ехал верхом на коне в окружении своих бояр, не менее мрачных, чем он сам. Изяславу казалось, что из всех окон и щелей в частоколах за ним наблюдают злорадствующие глаза его тайных недоброжелателей. Не ладились у Изяслава отношения с киевским людом, давно уже не ладились.

На углу Горшечной улицы какой-то бородатый ремесленник в кожаном переднике злобно бросил вслед великому князю и его свите:

– Затемно ушли, затемно вернулись… У, злыдни!..

У Софийских ворот, ведущих на Гору, в детинец, Изяслава встречала толпа богатых горожан.

Послышались громкие возгласы:

– Слава князю Изяславу! Слава!..

– Почёт и слава защитнику нашему!

Это показное пресмыкательство имовитых киевлян показалось Изяславу настоящей издёвкой. Пришпорив коня, Изяслав на рысях влетел в ворота крепости, желая поскорее скрыться с людских глаз.

В дворцовые покои слуги внесли Изяслава на руках. Правая нога у великого князя распухла и сильно болела. Немедленно были призваны лучшие лекари. После каких-то втираний боль немного поутихла.

Дабы избавиться поскорее и от душевных терзаний, Изяслав велел подать ему вина.

Изяслав уже опрокидывал в рот третью чашу, когда к нему пожаловала Гертруда. Вместе с нею пришли служанка Эльжбета и постельничий Людек.

– Горе вином заливаешь, свет мой, – насмешливо промолвила княгиня.

Изяслав ничего ей не сказал, допивая вино.

Гертруда взирала на мужа, чуть склонив голову набок, и улыбаясь снисходительной улыбкой.

– Всё-таки до чего же слабы мужчины, – продолжила Гертруда после короткой паузы. – И откуда в мужчинах это скотское желание поскорее накачаться хмельным питьём при малейшей неудаче!

Более всего Изяслава разозлил не тон Гертруды, а то, что это было сказано ею при служанке и постельничем. Эльжбету Изяслав недолюбливал за её скверный характер и ещё за то, что она, благодаря Гертруде, стала любовницей Святополка, и поэтому частенько задирала нос. Эльжбета доводилась Гертруде дальней родственницей, поэтому ей порой дозволялось то, чего другим служанкам не позволялось никогда. Вот и теперь, после откровенно колких слов Гертруды Эльжбета позволила себе негромко хихикнуть, прикрыв длинными ресницами свои очаровательные большие глаза.

В этой белокурой статной польке было немало прекрасного и помимо её глаз. У неё была нежная белая кожа, алые губы, ровные белоснежные зубы, красиво изогнутые брови, фигура без малейшего изъяна… Изяслав мог бы проявлять снисходительность к Эльжбете, если бы она допустила его к своему телу. Однако Изяславу в этом было отказано Эльжбетой, причём в самой грубой форме. Покровительство Гертруды сделало Эльжбету самонадеянной и развязной. Эльжбета гордилась своим цветущим видом и взирала свысока на всех мужчин. Этому она научилась у своей покровительницы.

– Убирайся! – рявкнул Изяслав на Гертруду, со звоном опустив опорожнённую чашу на стол.