Читаем Брат-чародей полностью

— Ты в шахматы играешь? — спросил чародей и после утвердительного кивка продолжил. — Там бывает, что пешка… в нужном месте и в нужное время… значит больше, чем половина всей королевской рати.

Не совсем удовлетворённый этим ответом, Гилл замолчал. Ох уж эти шахматисты… На вкус Гилла, эта игра была слишком медленной, что ли. И потому неинтересной. Он вспомнил, с каким удовольствием дед растолковывал ему её правила. "Здесь, как и на поле боя, всадник более сильная фигура, чем пехотинец. Хотя уступает башне". "А жалко, что настоящие башни не могут передвигаться, как шахматные? Представь только, как было бы классно воевать, если бы…". "Ну и фантазёр ты у меня. А вот это королевский советник. Самая сильная фигура!". "Это как ты, дед?". "Не смейся, проказник… Пешки. Ими закрываются все фигуры… и ими же игрок легко жертвует ради своей победы". "А в жизни тоже так?". "Да…". Гилл потянулся рукой к маленькой фигурке. Солдатик обреченно вздохнул, выставил вперёд своё копьецо и, перед тем как послушно шагнуть вперёд, укоризненно оглянулся на Гилла…

— Ты что, совсем не следишь за дорогой? — сердито буркнул чародей.

Гилл невпопад замотал головой и отпустил натянутые до упора поводья, одновременно успокаивая коня. Сердце бешено стучало: в той пешке он вдруг увидел самого себя.

Пешка… Пешка…

Почему он тогда бежал?

Почему сказал те слова?

Пешка?!

* * *

Местания встретила путников неприветливо — туманами и моросящим дождем. Почти два дня они спускались по каменистой дороге, в месиве снежной каши, мимо высящегося справа Лысого хребта, громаду которого большей частью не было видно из-за густого тумана. Иногда им вообще приходилось ехать в такой густой, до белизны, мороси, что они различали только неровную дорогу под ногами коней да скалы с редкими кривыми кустами по обочинам.

А когда они, наконец, вырвались из туманного плена, то вместе с ним они позади оставили ещё и зиму. Сквозь бурый наст прошлогодней листвы кое-где из влажной пахучей земли пробивалась первая трава, а по-девичьи стройные деревья, казалось, ждали лишь первого солнечного дня, чтобы из набухших почек на свет божий с неслышным стоном прорвалась нежная клейкая зелень листвы.

Вскоре местность снова резко изменилась: лесочки и рощицы растаяли в необозримой степи, в которой всё чаще стали попадаться небольшие селения в обрамлении садов и виноградников. Горы снова превратились в синюю полоску на горизонте — но теперь уже за спинами путешественников.

Дорога стала заметно многолюднее. В обе стороны постоянно двигались шумные группки праздных путешественников, кавалькады важных господ, конные и пешие отряды солдат, повозки торговцев. Иногда им попадались разноцветные фургончики бродячих артистов, издали заметные от веселого звона колокольчиков и собачьего лая, или одиночки-менестрели. Один из них на некоторое время присоединился к путникам; и эти полдня пения под гитару и декламации наперебой старинных баллад стали для Гилла настоящей отдушиной. Но когда бродяга, весьма довольный полученным "на память" серебром, отправился дальше своей дорогой, Гилл снова захандрил.

После Асберилли начавшая крепнуть дружба вдруг дала трещину. Появившееся у Гилла подозрение хоть и казалось ему слишком нелепым — но всё же он никак не мог от него избавиться. Кастема же произошедшей перемены, похоже, не увидел. С некоторых пор осторожно наблюдавший за ним Гилл заметил, что тот ушёл в какое-то угрюмое молчание и почти не обращает внимания на перипетии их пути. Иногда он, не говоря ни слова, останавливался и разглядывал какую-нибудь деталь местности: стаю воронов, по-хозяйски чувствовавших себя в просторе между небом и землёй; беспокойный рисунок ручья, в котором, как в зеркале, отражался алый закат. В эти минуты Гилл буквально чувствовал исходящую от него тоску и какую-то обречённость — и в ответ молча злился на него, а то и недовольно бурчал.

Когда по дороге начали появляться первые местанийские города, Гилл повеселел: такими они были светлыми и красивыми. Здешние жители любили строить свои дома из белого камня, который потом окрашивали в легкие розовые, желтые и голубые тона; кроме того, богатые горожане стеклили окна верхних этажей несложной разноцветной мозаикой. Каждая улица или площадь оказывалась непохожей на предыдущую, а столько памятников, барельефов и фонтанов вряд ли бы нашлось и в самом Венцекамне.