Читаем Брат-чародей полностью

Гилл вскинул руку — и немного вскачь принялся выкрикивать строки из своей "Героической поэмы". Его молодой задор привлёк к нему всеобщее внимание: болтовня заметно стихла. Чтец размахивал руками, вскидывал голову, и так высоко бросал голос, что каждый раз казалось, что он вот-вот даст петуха. Но всё обходилось. Прочитав несколько строф, Гилл резко остановился, коротко поклонился и, поменяв позу на более спокойную, сделал паузу. Он стоял, сдержанно и задумчиво глядя опущенным взглядом куда-то в сторону.

В заинтригованном зале щелчком наступила полная тишина.

Гилл замедленно вздохнул — и всё так же не поднимая отстранённых глаз, принялся читать новые стихи. Неожиданно глубоким голосом с неожиданно новыми, бархатистыми оттенками.

…Легина перевела остановившееся было дыхание. Её сердце стучало, как сумасшедший дятел, — но зато уже на своём законном месте.

Вот и сбылось то, о чём она так мечтала последние дни. Он читает ей свои стихи. Это к ней обращёны его чарующие слова. Это для неё он, как тогда, заложил руки за спину и чуть раскачивается в такт своим словам.

Теперь он смотрел прямо ей в глаза. Его голос стал громче, твёрже. Он даже перестал покачиваться. Он смотрел прямо в её лицо.

Только что теперь толку? Теперь в ушах Легины до сих пор стоял его голос, когда он выдохнул — гра-сина…

И она вдруг почувствовала себя случайно занявшей чужое место. Как будто ей случайно достался поцелуй, адресованный другой. Как будто она с замиранием сердца прочитала пылкую любовную записку, на другой стороне которой — не её имя.

Ну и что, что его голос сейчас направлен к ней? Ну и что, что он, говоря все эти прекрасные слова, проникновенно смотрит ей в лицо? Не её он сейчас видит, не её…

Тишина. Щедрый шум рукоплесканий. Откланявшийся Гилл отходит в сторону — и как раз в сторону Гражены. Легина непроизвольно закусывает губу. Сигнал окончания этой части празднования. Как хорошо… К ней подходят, чтобы провести в комнату для отдыха. И это хорошо…

Но в тесной комнате, заполненной суетой и обсуждениями, кто в каких нарядах нынче пришёл и кто в этот раз поскупился с подарками, Легина почувствовала себя плохо. Настолько плохо, что ей захотелось расплакаться. Она встала и, отделавшись прилипчивых придворных дам стандартными словами "здесь душно, хочу воздуха", вышла из комнаты. Но в коридоре тоже было шумно и людно. Тут она и правда ощутила духоту.

Она зашагала, полагаясь на своё выработанное годами умение ориентироваться в дворцовых закоулках. Чутьё не подвело её. После должного количества ступенек и поворотов ноги вынести её к старой, толстой двери, от которой несло долгожданным холодом. Девочка с кряхтением налегла всем телом на крепкий, тугой засов чёрного хода. Когда он с треском пошел в сторону, дверь распахнулась на вечернюю улицу и Легина по инерции вылетела наружу. И остановилась, как вкопанная.

Ещё утром, когда она ехала в театр, вокруг была унылая поздняя осень, с мелким моросящим дождем и льдистой грязью под колёсами кареты. А сейчас…

А сейчас всё вокруг было покрыто ровным, чистым слоем первого снега. Он повсюду отливал загадочно блестящей, густой голубизной и весело рыжел в тех местах, где на него падал свет из окон.

Легина сделала несколько шагов по свежей, нетронутой глади снежного покрова. Её ноги мягко придавливали его к земле. Она остановилась. Было так тихо, как только и бывает во время снегопада.

Медленно, преодолевая непонятно откуда взявшееся внутреннее сопротивление, она подняла голову к высокому небу. Из его бескрайней чёрной синевы прямо на неё летели крохотные хлопья снега, падая лёгкими прохладными уколами на её лицо, на губы, на ресницы широко открытых глаз. Снежинки падали… Легина замерла, вглядываясь в их неспешное движение, в то, как они безостановочно появлялись из неведомой бездны и, не уворачиваясь, достигали её. Её, такой маленькой по сравнению с этой бездонной глубиной…

И её беды, горести и невыплаканные слёзы тоже вдруг стали тоже такими маленькими, такими пустыми… что их почти и не осталось. Они словно растворились в бесконечно тихо летящих снежных искорках.