Читаем Брат-чародей полностью

— Может быть, он просто хотел произвести на Кемешь хорошее впечатление.

— Может-может-может быть, — иронично пропела Гражена. — А когда он вчера всё выспрашивал у меня, кто тебе Лартнис, что ты ему так обрадовалась? На кого он тогда хотел произвести впечатление? А? — победно вскинула она голову.

Дженева задумалась. Что-то в этом было… Недаром же и ей самой что-то такое показалось. Ещё тогда, когда она впервые увидела его у Ченя. Неспроста же у неё тогда мелькнула мысль — а не из-за неё ли тот мальчишка из трактира оказался у чародеев?…

Только было совершенно ясно, что Юз совершенно не может задеть её сердце. Да, оно сейчас сжалось, но совсем по другой причине. Это память о той боли, которую легко причиняют, уходя от тебя, те, к кому ты сама неровно дышишь.

Как Мирех.

Или те, кто тебе просто дорог, как друг.

Как Керинелл и Лартнис.

Нет, не хочет она сама причинять кому бы то ни было эту боль. И если этот Юз и правда что-то такое чувствует к ней… тогда она должна быть в общении с ним особенно осторожной и аккуратной. Это решено.

— Гражен… Это самое… — устало вздохнула Дженева. — Ты бы лучше разобралась с теми, кто неровно дышит к тебе. А то так жалко бывает на человека смотреть… А я уж сама буду на своём огороде!

* * *

Говоря Гражене, что прежде, чем заглядывать в чужой огород, ей нужно заняться своим, Дженева, естественно, имела в виду Гилла.

С того концерта Синиты Гражена вернулась сама не своя; мягкие, осторожные расспросы подруги закончились тем, что она разрыдалась. Дженева, слушая её сбивчивые объяснения вперемешку со всхлипами, нескоро разобралась в причине её горьких слёз, а когда поняла — с облегчением рассмеялась: тоже мне горе — влюблённый в неё по уши поэт написал о ней в своих стихах! Да тут наоборот, гордиться этим надо!… Гражена вспыхнула, обозвала подругу бессердечной и вообще ничего не понимающей. Как она может только говорить, что нужно гордиться собственным унижением?…

Впрочем, этот всплеск эмоций оказался последним. Гражена высморкалась в подсунутый платок и задумалась о том, что со стороны всё это и правда может выглядеть иначе. После долгого и почти спокойного обсуждения с Дженевой этой самой стороны, она приняла решение.

Ничего изменить она уже не может; если кто-то сообразительный догадается о гра-сине Гражене, если пойдут слухи и сплетни… что ж, ей тогда нужно будет вести себя гордо, достойно и так, будто бы всё в порядке… Дженева поддакивала — да, на смело идущего человека и собаки не лают (и, захлопнув рот, не давала сорваться упрямо крутящемуся на кончике языка продолжению "особенно, если никаких собак поблизости и нет").

И уже очень скоро настороженная Гражена почувствовала вокруг себя ветерок, в котором тихо зашелестело ненавистное ей отныне слово «гра-сина». От этого слова она каждый раз внутренне вздрагивала, но внешне вела себя безупречно. И чем больше этот ветер набирал силу, тем выше она держала голову и тем многозначительно-скромнее улыбалась. А когда она расслышала, наконец, в нём нотки зависти, ей даже почти понравилась роль возлюбленной поэта.

Одно-единственное она забыла учесть: самого Гилла. Его настолько не было в её мыслях, что когда он, выполняя своё обещание, снова нашёл её в университете, его появление оказалось для неё неожиданностью. И не сказать, что бы приятной.

Гилл никогда не назначал свидания, но находил её с завидной регулярностью. Он рассказывал ей свежие новости, смеялся, восхищался её красотой и умом, светился от счастья — и при этом умудрялся не замечать того, что при его появлении лицо Гражены темнело. Он был счастлив. По ночам он взахлёб писал стихи, сонеты, баллады… Их так же взахлёб читали. Везде, повсюду, от дворцов до городских предместьев, начала разливаться мода на влюблённость.

Лорд Станцель с горечью смотрел, как внук губит на корню свою карьеру: вельможа, баловавшийся в молодости героическими рифмами, ещё мог добраться до вершин Туэрди; для того же, чьими виршами объясняются в любви, двери власти закрыты навсегда. Он несколько раз пытался растолковать Гиллу, чем тот рискует, занимаясь столь несерьёзным делом, как стишки и песенки. И хоть пока безуспешно, но он не оставлял надежды переубедить внука. Вот если бы у него ещё у него самого голова не была занята неотложными делами!… Последние месяцы для мажордома выдались такими тяжёлыми, что он однажды чуть даже не пожалел, что король не отправил его тогда в подземелья Дырявой башни. Ну пусть там сыро — так зато сидел бы себе спокойно, и не надо было ломать голову, где взять денег, денег, денег… Уж слишком война вымела казну. А условия заключённого Ригером мира больше восстанавливали его задетую монаршую честь, чем восполняли траты на войну.