Кто видел свет моей гра-сины,

Тот знает — ночью лишь она,

Она нужна, а не луна!

Что? Когда она там нужна?… Гражена ощутила, как к ней подступила дурнота. Казалось, что она уже стоит на том возвышении голой, ужасно голой, в водовороте оценивающих, наглых, похотливых взглядов. Ну и что, что на её лице пока трепещёт тонкая вуаль! Сколько она продержится? Гра-сина, Гражена — тут же и же ребёнок догадается!

Ей жутко захотелось закричать, чтобы остановить это продолжающееся, нескончаемое унижение. Разум тут же остановил её — нет, так будет неправильно.

А как тогда правильно? Она судорожно принялась искать выход… Во-первых, успокоиться… и… да, точно! — перестать своим идиотским видом привлекать к себе лишнее внимание!

Гражена набрала в себя побольше воздуха — и выпрямилась. Так, она спокойна, она уверенна в своих силах, она наслаждается высоким искусством. Никакие намёки не смогут прилипнуть к ней, если она будет сохранять безмятежный вид. Чуть-чуть улыбки, одновременно скромной и величественной… И сдерживать, сдерживать, сдерживать внутреннюю дрожь!

Она позволила себе осторожно оглядеться. Не заметила обращённых на неё взглядов и немного приободрилась. Пока в поле зрения снова не попал Айна-Пре. Её гордость вздрогнула и заныла, как зубы от ледяной воды… Ох, пусть лучше все остальные догадаются, лишь бы только не он!

Песня, наконец, закончилась. Аплодисменты, Синита кланяется. Всё, концерт окончен.

Зрители начинают вставать; слышатся скрипы отодвигаемых кресел, разговоры, смех, восторженные восклицания. Гражена медленно идёт по залу, здороваясь со знакомыми и приветливо улыбаясь незнакомцам. При этом она внимательно оценивает, нет ли чего странного в их ответных улыбках и взглядах. Кажется, всё в порядке. Она серебристо смеётся шуткам, оказывает должные знаки уважения старшим людям, как и все, мечтательно вздыхает о закончившемся наслаждении — в общем, изо всех сил демонстрирует беззаботность и лёгкость.

И вдруг она натыкается на взгляд, от которого все её старательно возведённые укрепления и защиты вмиг разлетаются, как тысячи осколков от вдребезги разбитого стекла. Айна-Пре с ироничной улыбкой, от которой выражение его лица всегда казалось немного хищным, оглядывает её с головы до ног. Гражена, чьи нервы напряжены до предела, вдруг отчётливо понимает смысл этого взгляда. Он всё понял. Даже более того — он всё видит; видит её страх, её неудавшееся старание спрятать своё унижение; видит даже то, что она сейчас догадалась о том, что он всё понял.

Это конец.

Но внезапно, вместо того, чтобы умереть на месте со стыда, она чувствует непонятное облегчение. Поражение позволило ей перестать тратить все силы своего существа на то, чтобы возводить непроницаемые стены. Теперь она может позволить себе просто быть.

И в этой простой чистоте и пустоте, из-под подчистую исчезнувших груд мусора наявно встали её чистое унижение, чистое разочарование и чистая ненависть к чародею.

Гражена повернулась и, не тратя больше времени на глупости, направилась к выходу.

Холодный осенний воздух, вечерняя темнота с редкими огнями фонарей… Она остановилась, чтобы устало вспомнить, в какую сторону надо идти. Сзади чей-то знакомый голос окликнул её по имени. Ох, она совсем забыла про своего спутника. А ведь он — это ведь именно он, со своим дурацким поэтическим честолюбием, и является причиной её унижения!

Вспыхнув праведным гневом, Гражена резко повернулась, чтобы отчитать Гилла, чтобы объяснить ему — так поступать нельзя, чтобы вернуть ему хотя бы часть той обиды, причиной которой он был! Но, наткнувшись на его невероятно счастливое лицо, так и светящееся горделивым самодовольством, она почувствовала, как слова замерли в её горле.

Ничего он не поймёт. Чтобы она ему не сказала — он ничего не поймёт.

— Не провожай меня, — отрывисто приказала Гражена и, развернувшись, быстро зашагала.

Прочь.

Глава 7. Горький мёд

Письмо Эраиджи с предложением перемирия было последним, которое доставило Ригеру веселья и немного злорадного удовольствия. Все последующие донесения, сводки, письма той осени, словно сговорившись, приносили ему одни известия о неприятностях и неудачах. Неправильно понятые приказы; наступления, отменённые из-за вспышек дизентерии; не туда отправленные подкрепления — все эти откровенно мелкие, незначительные неудачи неумолимо скатывались, скатывались, скатывались снежным комом, грозя превратиться в одно целое под невыносимо обидным названием "нет, нас не победили; мы сами проиграли".