Читаем Бородинское поле полностью

Они прошли мимо гостиницы "Россия", постояли у каменного парапета стилобата, глядя, как на гаснущем огненном закате четким рисунком проецируются кремлевские башни и купола соборов. Потом по широкой гранитной лестнице спустились на набережную Москвы-реки и, облокотясь на теплый камень парапета, молча глядели в тихую темную воду, в которой отражались первые электрические огни. Мысли о тайне, которую вдруг так необдуманно открыла Галя, наводили Игоря на разные ассоциации и воспоминания, и он неожиданно спросил:

- А как поживает твой дядюшка Коля Николаевич?

- Что-то у него на работе не ладится. Какие-то неприятности.

- А его роман с Ариадной продолжается или закончился?

- Роман? А ты откуда знаешь? - с напускным удивлением сказала Галя.

- Разве это тайна?

- Какой там роман! Просто легкий флирт или пошленький водевиль был.

- Был. Значит, все в прошлом. Я правильно тебя понял?

- Не знаю, - нехотя ответила Галя. - Кажется, да. А почему тебя это интересует?

- Так. Судьбы людские. Их надо знать, чтоб не повторять чужих ошибок.

Галя молчала. Ей казалось, что Игорь имеет в виду вовсе не Ариадну и Колю Фролова, а ее маму и своего отца. И она снова горько упрекнула себя за слова, которые сорвались у нее в порыве откровенности, сорвались и оставили в душе Игоря нехороший осадок.

2

Говорят, муж узнает об измене жены в последнюю очередь. Таково правило. Брусничкина оно не касалось, поскольку он во всех случаях жизни предпочитал исключение установленным правилам и стандартам. Об отношениях Ариадны и Коли Фролова он знал давно. По крайней мере, подозревал, догадывался, но конкретных улик избегал: щадил самого себя. Ревность он считал пережитком, зоологическим чувством собственника, провинциальной глупостью. Трезвым рассудком поведение жены находил естественным, хотя и не оправдывал ее. Лишь однажды посоветовал ей соблюдать приличия и не афишировать так открыто своих связей с каким-то прорабом, не компрометировать себя и мужа. Но прежде всего - себя, не забывать о своем достоинстве. Ариадна приняла этот разговор весело и обратила его в шутку, пропев: "Старый муж, грозный муж, ненавижу тебя, презираю любя…" - и тут же одарила старого, ненавистного мужа неподдельно нежным поцелуем. Тогда Леонид Викторович назвал Ариадну сиамской кошкой. Она была "удобной" женой, к ней он привык и расставаться с ней не собирался. В то же время был уверен, что и она от него никуда не уйдет. Любил ли он ее? Пожалуй, по-своему любил. Он хорошо знал ее слабости и в полную меру эксплуатировал их. Иногда на него находило рассудком отвергаемое им чувство ревности. Он злился, заливал это первобытное чувство вином и жаловался своему тестю на измену жены. Павел Павлович Штучко слушал его спокойно и добродушно, даже весело. Ни капельки сочувствия не выражали его хитрые, по-птичьи круглые глаза. Говорил своим негромким, вкрадчивым голоском:

- Милый, мой, об этом надо было раньше думать, когда женился. Вперед смотреть надо. Взял бы карандаш, написал бы год рождения Ариадны, пониже - свой год рождения, произвел бы простое вычисление и подумал бы над полученной цифрой. Хорошенько все взвесил бы и решил. А теперь что ж, чем я тебе могу помочь? - Он развел руками и изобразил на своем лице беспомощность, а птичий взгляд в то же время призывал к смирению и покорности.

- Ты меня не понял, - хмельно возражал зять. - Не измена ее меня оскорбляет. Пусть изменяет - это ее личное дело. Но с кем? Вот что меня оскорбляет. Обидно мне, понимаешь? С кем она связалась, что он из себя представляет? Ничтожество! Прохиндей! Была бы фигура, личность!.. А то черт знает что!..

- Значит, для нее он фигура. Ты личность, а он, этот прораб, фигура. Ей лучше знать, кто фигура, а кто личность. А я что ж тебе могу посоветовать? Измени ты ей.

В последних словах тестя Брусничкин поймал откровенную издевку. Он смотрел на Штучко в упор пьяными, блестевшими злобой глазами, а круглые глазки Павла Павловича сверкали мелкой и добродушной иронией. Этот взгляд разжигал в Брусничкине злобу и месть, вселял решимость и звал к каким-то ответным действиям, направленным, разумеется, не против Штучко и его дочери, легкомысленной и похотливой, а против соперника, который, по словам тестя, хотя и не был личностью, зато был фигурой.

Жестокий и коварный, Брусничкин не прощал обиды, и если уж он решил отомстить, то придумывал, как он сам выражался, страшную месть. На это он был изощренный оригинал.