Читаем Боря, выйди с моря полностью

Изя помчался домой, взял военный билет с указанием травмы, полученной им при взятии Будапешта, и поехал в военкомат с просьбой положить его в госпиталь. Мало того, что он плохо слышит на левое ухо, в последнее время в голове постоянные шумы. Иногда тошнота со рвотой, а по ночам артобстрелы. Он и сейчас, идя в военкомат, упал, на мгновение потеряв сознание. И Изя показал специально надетые по этому случаю грязные брюки. Чтобы отделаться от него, ему дали направление в военный госпиталь, куда он и поехал госпитализироваться. Вечером он попросил медсестру позвонить домой и сказать, что его срочно положили в военный госпиталь. В неврологическое отделение. Посещение пока не позволено.

Как он и предполагал, вместо работы Шелла уже утром примчалась в госпиталь и принесла баночку творога с медом. К врачу ее не допустили. Обход. «Да и госпиталь военный», — строго пояснили ей, отказавшись вызвать мужа.

Все— таки Шелла сумела передать записку, и Изя нацарапал в ответ, что его колят какой-то болючей дрянью. Вставать пока не велено, а результаты обследования будут известны позднее. Вечером он вышел к ней на свидание, всего на пять минут. И то благодаря отсутствию врача, так как с головой у него очень плохо. Но и этих пяти минут хватило, чтобы супруги подписали Брестский мир.

Через неделю усиленного лечения Изю выписали из госпиталя, и Шелла, зная, что его, не дай Бог, нельзя волновать, больше не желала мужниной крови.

Троцкий был не прав, истерично крича: «Ни войны, ни мира!"

Брестский мир — какой ни есть, а все-таки мир… Даже если достигнут он жертвоприношением ягодиц.

***

А у Оксаны новости. У Викочки и Игорька поя не го, что новый папа, а так, дядя Коля.

Событие сие произошло стремительно и, как обычно, в ночь с седьмого на восьмое ноября. Помните, что сказал по этому поводу вождь мирового пролетариата? "Вчера было рано, завтра будет поздно''.

А начинался штурм Зимнего банально. Оксану пригласили на семь часов вечера к школьной подруге, сердобольно пытавшейся нарушить ее затворничество.

Не успела «Аврора» произвести исторический выстрел, как в доме на Суворовском проспекте погас свет, и сидевший рядом с Оксаной мужчина, которого она видела впервые в жизни, обнял ее и вкрадчиво произнес на ухо: «Может, это судьба?»

Из вежливости она ничего не ответила, однако руку не убрала — соскучилась. Что было дальше? Вам нужны подробности? Или поверите на слово, что в ночь с седьмого на восьмое ноября Зимний был взят?

Через неделю после быстротечного штурма дядя Коля, живший после развода с женой в заводском общежитии, быстренько переехал на Оксанины борщи.

Беспокоить в сложившейся ситуации объяснением Елену Ильиничну, которая так и не удосужилась ответить на письмо. Оксана считала неэтичным, обидевшись на ее молчание.

«Конечно, — размышляла она, — бабушка испугалась и решила откупиться, в дальнейшем имея пас в виду. Игорек ее меньше всего интересует».

Обиделась она и на Изю. Она была уверена, что Женя передал ему фото сына, что Елена Ильинична подробно рассказала об их визите, а потом и о письме. И то, что он даже не пытался ее разыскать, оскорбляло материнское чувство.

«Я столько выстрадала ради него, ничего не требуя взамен, подарила сына, а он знать его ни желает! Ничего, — утешала она сама себя, — Игорек вырастет, и я расскажу ему всю правду. Любить он его не будет. Не тот отец, кто родил, а тот, кто воспитал. Однажды он появится перед Изей, и достаточно будет Игорьку посмотреть тому в глаза, чтобы Изя узнал себя. Игорек повернется и молча уйдет, а Изя до гробовой доски не сможет успокоиться. Будет он еще за Игорьком бегать! Будет!»

Коле, решила она, знать о связи ее сына с героем невидимого фронта незачем. Она понимала, что, возможно, у нее с Колей ничего не получится, и она для него запасной аэродром. Но к детям он относился хорошо и без напоминаний отдал почти весь аванс. Требовать большего? Штампа в паспорте? Глупо, по крайней мере.

ОРГАНИЗАЦИЯ, проверив ее в деле, новых заданий почему-то не поручала, изредка беспокоя по мелочам.

Однако куратору своему о появлении сожителя она рассказала, и тот, как ей показалось, радостно одобрил ее выбор. Затем показал письмо в местную газету, осуждающее израильские бомбардировки Южного Ливана. Письмо было хлестким, эмоциональным. Оксана даже всплакнула, прочитав его, по главное, что ее удивило, — подпись в конце письма: Оксана Перепелица, мать двоих детей.

— Вы не возражаете против своей подписи? — вежливо спросил се куратор.

Она с готовностью согласилась.

— Изверги! Убивать ни в чем не повинных детей!

— Вы правы, — подтвердил он. — Весь мир осуждает сионистский разбой!

— Неужели евреи в Израиле, сами испытавшие на себе ужасы фашизма, не понимают. что они совершают?! — ужаснулась Оксана.

— Сионизм это фашизм. Вот главная причина всех бед! И только благодаря мирной политике Советского Союза, поддерживающего освободительную борьбу палестинского парода, израильтяне не могут их поголовно истребить. Сионисты воюют па деньги американских империалистов, — разъяснял он.

А Оксана поддакивала:

— Убийцы!