Читаем Большая Мэри полностью

Нина Фёдоровна небрежно бросила книжку на подоконник, отёрла руки носовым платком. Кряхтя, натянула плащ: пора в управление культуры на планёрку.

– Нина Фёдоровна, вы что, даже не просмотрите? – нарочито удивилась Тонечка.

– Делать мне нечего. Читать всё, что к нам присылают – глаз не хватит. А зрение у меня не казённое. Тауфон постоянно закапываю.

– Ну, так я возьму почитать.

– Да хоть выкраси и выброси, мне что, – с досадой крикнула начальница. – Солить их, книги, что ли?! Бесплатные-то, по Соросу, не знаем куда девать. Завалили до потолка, в отделе хранения ступить негде. Чай пьём на пачках с книгами. Вместо стремянок лазим по книгам… Вместо подставок под цветы используем… Как с цепи все сорвались: пишут и пишут. Цензуру надо законодательно вводить, цен-зу-ру! Чтобы весь этот шлак – вон.

Она сделала рукой решительное движение, как будто выметала метлой невидимый мусор. Уже из коридора доносились шуршание её плаща и удаляющиеся жалобы:

– Бу-бу-бу. В книжных магазинах не продаются… Издательства открещиваются. Так моду взяли в библиотеки сливать. Урны себе нашли, мусоропроводы. Столичных – заграничных, раскрученных-то никто не читает. А тут ещё этот, прости господи… Поэт-самородок, алтухинец. Куда конь копытом, туда и рак клешнёй. Бу-бу-бу.

Тоню Федоненко в библиотеке за глаза недобрые люди звали Тонечкой-дурочкой. И незаметно крутили пальцем у виска: мол, того она. Слегка не в себе. С придурью.

Ну, а вообще ласково называли наш Тоньчик-камертончик. Она устроилась сюда на работу после училища, и у неё сразу обнаружился талант предсказывать, «пойдёт» или «не пойдёт» новинка.

Буквально за пять минуток по диагонали просматривала – и предсказывала книжкину судьбу, с погрешностью в 0, 9 процентов. Угадывала: либо формуляр будет густо пестреть и распухать от читательского спроса, и меняться раз в полгода. Либо, никем не востребованный, останется девственно-чистым, несмотря на бешеный пиар.

Бывает писательский талант. А бывает талант читателя. И встречается он в природе всё реже, если вообще не находится на грани вымирания. Хотя ведь читатель – это писатель наоборот. Скажем так: вывернутый наизнанку писатель.

Права Нина Фёдоровна: все хотят писать, а читать никто не хочет. Однажды при Тоне приёмщица в комиссионке вразумляла очередь, тянущую к ней своё жалкое тряпьё. Отмахивалась, отбивалась руками и ногами:

– Рада, да не могу. Магазин не резиновый. Видите, принимать уже некуда, всё забито. Никто не берёт. Вот кабы каждый сдатчик купил хоть две-три вещи – дело бы и стронулось с места. Купите, а?

Но сдатчики отводили глаза и принимались индифферентно изучать потолок. А ведь это идея, размышляла Тоня. Так же нужно поступать в литературном сообществе. Написал сам – прочти товарища. Издался – будь добр, купи книгу товарища по несчастью.

Итак, Тоня была гениальным читателем. Телевизор давно сдала в ту самую комиссионку: а что там смотреть?! Поглазеешь на экран пять минут – хочется в панике воздеть руки к небу. Потерянно возопить, как чеховский старенький свадебный генерал:

– Человек! Человек! Выведи меня отсюда!

Именно по Чехову Тоня писала дипломную работу. К работе подошла творчески, проект изобиловал парадоксальными выводами.

Например, по мнению Тони, трепетные, одухотворённые три сестры – на самом деле высохшие, никчёмные, жёлчные грымзы и старые девы. Вот эти вот изящные, тончайшие – а по сути, пошлые бабские, ехидные уколы («На вас зелёный пояс! Милая, это нехорошо! Просто не идёт… И как-то странно…»).

А «узкая мещаночка» Наташа Прозорова, пока её ещё золовки окончательно не заклевали, и она в ответ не показала зубки, – на самом деле та же Наташа Ростова.

Обе Наташи не опускаются до того, чтобы быть умными, как прогрессивно мыслящие дамы, в пенсне на носиках. Обе Наташи с головой погружёны в детские болезни, в материнские тревоги: одна из-за зелёного пятна на пелёнках у Пети, другая из-за вчерашнего жара у Бобика.

То, что умиляет и восторгает Толстого – раздражает и злит Чехова.

Вот, приводила Тоня пример. Наташа Прозорова лепечет: «Грудные дети прекрасно понимают. «Здравствуй, говорю, Бобик. Здравствуй, милый!» Он взглянул на меня как-то особенно. Вы думаете, во мне говорит только мать, но нет, нет, уверяю вас! Это необыкновенный ребёнок».

Наташа Ростова, войдя своими недамскими широкими шагами, заявляет: «Я только хотела сказать про Петю: нынче няня подходит взять его от меня, он засмеялся, зажмурился и прижался ко мне – верно, думал, что спрятался. Ужасно мил».

Чего никогда не понять трём ноющим сестричкам-пустоцветам. Между нами, те ещё цветочки.

Или вот героиня из другого чеховского рассказа любуется на свою малютку. Слово в слово вторит: