Читаем Больные души полностью

Уже после того, как мы с Байдай просуществовали бок о бок долгое время, я задался сложным вопросом: куда все-таки подевались мои домочадцы? Почему жена и дочь вообще не навещали меня?

От врачей я ничего не добился по этому поводу. А спрашивать у Байдай было как-то неудобно. Оставалось самому логически догадываться о возможных вариантах ответа на мои вопросы. И с течением времени благодаря походам на выставку и визитам в библиотеку я все-таки докопался до истины.

Это было одно из последствий лечения. Генетически пациенты начинают отличаться от родных. Семьи как бы разрубают надвое, что позволяет исключить примешивание дурной крови к уже очищенной. Некоторые враги реформ вообще полагали, что нет более страшного недуга, чем семейная привязанность. Хождение имела хлесткая фраза: родные нам – наихудшие враги. В таких утверждениях проявлялись новые подходы к лечению, которые установились с переходом к эпохе медицины. Подобные идеи восходили к новой социологии с медицинским уклоном. В новой системе лечения каждому человеку было достаточно иметь «генную прописку».

С моими генами поработали настолько основательно, что у меня разорвались кровные узы с собственными родителями. Соответственно, я больше не мог считаться их сыном, а следовательно, и невестки никакой у них не было. Иными словами, наши дорожки с женушкой моей уже разошлись и жить больше под одной крышей мы не могли. В равной мере ненаглядная дочка-авиамедсестра больше не была мне в строгом смысле этого слова дочерью. По биологическим параметрам мы с ней более не были связаны. ДНК-тест показал бы, что мы не родня.

И было во всем этом проявление высокого искусства, сопоставимое с теми зеленоватыми инсталляциями в выставочном зале. Благодаря генной терапии больные приобретали особый статус и права, чтобы вместе с синегрудыми павлинами обитать в больнице, этом подобии рая на земле, и творить вокруг себя новые симбионты – отдельные единицы, объединенные в единое целое процессом симбиоза. Никому бы и в голову не пришло бежать из больницы. Некуда было бежать, тем более – обратно к семье. Только окажешься дома, как сразу заболеешь – и серьезно. Вот так мы как общество и совершили полный регресс, вернувшись во времена, когда жизнь сообща была нормой. Проведение вечеринки для больных было возможностью придать нашей жизни чуточку больше красок. И – догадывался я – в программке мероприятия точно должен был значиться танец павлинов.

Вот почему я, вплоть до знакомства с Байдай, совсем не вспоминал о том, что у меня когда-то были жена и дочь. Теперь они возникли в моей памяти, но лишь весьма мутными силуэтами. Даже примерно воссоздать, как они выглядели, я не мог. И конечно же, не стоило ожидать, что супруга и дочь будут искать со мной встречи.

Временами у меня в мозгу мелькала мысль, что мы когда-нибудь, возможно, еще свидимся. Я вспомнил не только то, что у меня где-то, когда-то была семья, но и то, что мне это доставляло определенную радость. Генная терапия никак не могла из меня полностью вытравить память об этом. Наверно, кровные связи зачистить нельзя даже промыванием крови? Впрочем, назвать это явление недосмотром больницы тоже нельзя было. Со мной случались постоянные недомогания. И наиболее вероятно это было связано с нехваткой финансов на старте лечения.

На тот момент и я, и Байдай были без «багажа». Мы гуляли уже под ручку. Между нами установились и физический контакт, и душевная близость. Товарищами в болезни мы точно стали. Все остальное шло своим чередом.

Иногда я воображал себе, что в наших отношениях с Байдай было что-то от Рембо и Верлена. Будучи поэтом-песенником, я, естественно, играл роль талантливого юного Рембо, который приобщался к миру искусства благодаря поддержке многоопытного Верлена. И постепенно в нас проснулась слепая страсть к телам и мыслям друг друга. А Байдай со своей любовью к спиртному была точь-в-точь Верлен. Я все надеялся услышать от девушки: «Только скажи мне, чего ты хочешь от меня, как ты представляешь нашу дальнейшую совместную жизнь. Все мои радости, невзгоды, пустые слова и бесстыжие мысли я хочу разделить с тобой».

Между нами действительно было замешано немало чувств, но, с другой стороны, ничего и не было. Наши отношения с Байдай были основаны не только на жесткой системе управления больничными делами и недостатке у меня медицинских причиндалов, которые бы послужили мне подобием павлиньих перьев. Более всего наша связь объяснялась тем, что из наших с Байдай генов уже убрали все первобытные порочные инстинкты, накопившиеся за много миллионов лет. Так что мы одновременно и чувствовали что-то, и не собирались отдаваться чувству сломя голову.

Вопреки всему этому, меня все же интересовали семейные обстоятельства Байдай. Я спросил:

– Кто твои родители?

– Не помню.

– Ты думала когда-нибудь, чем бы ты по жизни хотела заниматься?

– Да не особо.

– Может, хотела бы быть моделью?

– А на кой ляд?

– Если бы у тебя была машина, то какой бы она была?

– Я об это никогда не задумывалась.

– Тебе важно, что о тебе думают товарищи по палате?

– А они что-то думают?