Читаем Больные души полностью

Не знаю отчего, но в излияниях Байдай, излагаемых с самым серьезным видом и духом решимости даже перед лицом собственной погибели, мне слышались ироничные нотки, горькая жалоба вперемешку с болезненным признанием. Во всех этих разглагольствованиях не было искреннего воспевания такой действительности. Напротив, девушка будто выражала недовольство, протест, насмешки и даже обвинения в отношении всех наших реалий. Она словно хотела выговориться, сообщить некую тайну, скрывающуюся за зачитываемыми словами. Байдай озвучила мне целую передовицу из «Новостей медицины и фармацевтики Китая». Тема эта вроде бы была призвана будоражить нервы, но ее тягомотина лишь вселяла утомление. Что хотела сказать этим чтением нараспев девушка? Чего она добивалась? Не хотела ли она поделиться со мной чем-то сокровенным, что нельзя было говорить во всеуслышанье? Не примечала ли и Байдай, как другие пациенты совали врачам красные конверты? Оправдывала ли она те проступки, которые прикрывались торжественными словами «медицина» и «фармацевтика»? Как можно приучить себя к тому, чтобы восхищаться нескончаемым водопадом мокрот? И не существовала ли некая связь между пока что риторическим вопросом «от чего дохнут врачи» и миссией «эпохи медицины»? Мне подумалось, что в сердце и мыслях этой девушки сплелся не один запутанный клубок противоречий. Байдай сильно походила на людей, которые получают удовольствие от самоистязания. Но в то же время, в отличие от сестрицы Цзян и Аби, у девушки были собственные суждения обо всем, она была необычайно независима в мышлении. Мои предшествующие спутницы были способны лишь действовать по жестко установленному регламенту. Они обе были преданными эмиссарами и инфорсерами больницы… Ото всех этих размышлений в голове помутилось. А от того тем сильнее разболелся живот. Создавалось острое впечатление, что эта боль происходила вовсе не в моих внутренностях, не в моем теле. Но ничего поделать я не мог. Оставалось механически кивать головой. Я был самым ничтожным из ничтожнейших больных, самым скудным из скуднейших людишек эпохи больших перемен.

Я снова пригляделся к больничному граду, сплетенному всеми ответвлениями и корнями с городом, удовлетворенному в собственной самодостаточности, умиротворенному в собственной гармонии и процветании, разрастающемуся пуще с каждым днем. Мираж среди пустыни. И в то же время в этом хитросплетении угадывалась некоторая общность с клубком змей, который служил Медузе Горгоне шевелюрой. У меня задрожали колени, да так, что я чуть не опустился на них. Изо рта вырвалось:

– Постоянно больны…

– Ты что-то сказал? – В глазах Байдай сверкнул огонек.

– Да вспомнил я Ницше. Он говорил, что все люди постоянно больны. Передовой мыслитель зрел в корень, опередив свое время. Может быть, если бы Ницше родился в эпоху медицины, то прожил бы дольше?