Читаем Больные души полностью

«Что она за человек? Отчего она вздумала следовать за мной как тень?» Такую думу думал я, разглядывая искоса спутницу. Фигуркой она вышла простой и лаконичной, как одноступенчатая ракета. Уродилась девушка красавицей: ясные глаза, белые зубы, четкий овал лица. Все в ней говорило о несокрушимой решительности. Плотно облегающая тело роба не скрывала от постороннего взгляда девичьи достоинства. По виду вообще нельзя было сказать, что девушка страдает какими-либо хворями. Вот только от того, что она любила мучить себя размышлениями, у нее меж бровей образовалась уродливая складка, походившая на гусеницу. На мочке левого уха у моей подруги виднелась малюсенькая серая пятиконечная звездочка. Остриженные волосы плотно обволакивали впалые щечки. В Байдай неуловимым образом сочетались жесткость и мягкость. Вспышкой молнии она сияла посреди тоскливого сумрака больницы, придавая учреждению хоть немного краски и движения.

У меня в ушах снова отдался громом вопрос, которым она меня оглушила: «От чего дохнут врачи?» О чем это она? Чтобы задаваться таким вопросом, надо хранить в себе изрядную дозу злобы. Можно было даже предположить, будто Байдай всем эскулапам желала смерти. Она не верит ни в больницу, ни во врачей? В этих словах еще можно было углядеть некую тайну, которую скрывали в себе и больница, и город, тайну, которую мне так и не поведала сестрица Цзян. Мне подумалось, что с Байдай и ее взбалмошным характером стоило быть настороже.

В сад и из сада вело множество входов и выходов, между которыми можно было беспрепятственно перемещаться. Единственный проход, которого здесь не хватало, был выход из больницы. Байдай будто ненароком и безо всякой цели потащила меня на эту прогулку. Обойдя дворик один раз, мы побрели обратно в стационар.

При входе в лифт на нас вывалилось густое облако с удушливым привкусом антисептика. Сразу подумалось, что никакой павлин – а скорее всего, и никакой Будда, даже сам Будда Шакьямуни – в таких местах долго бы не продержался. Но было в этом запахе и что-то притягательное. Мне он напомнил аромат бензина, который я любил с детства. Возможно, доктор намекал именно на это, когда говорил со мной об иллюзиях? Лифт был насквозь прозрачный, будто мы были не в больнице, а в гостинице. Перед нами проносилось этаж за этажом укутанное в плотный туман здание больницы – длинный, как огромный змей, поддернутый зеленцой и обвешанный бесчисленными шестеренками из красной меди конвейер, который без устали аккуратно и поступательно вертелся, перерабатывая на всей своей протяженности непрерывный поток больных в более-менее готовый полуфабрикат и распихивая лифтами-манипуляторами результаты своих трудов по разнообразным ячейкам-палатам. Кто-то из пассажиров лифтов, похоже, только что перенес операцию, кто-то переезжал из одного отделения в другое. Больные понимали, в каком положении оказались, и без единого звука давали себя аккуратно рассовывать по нужным местам. На общем фоне выделялись врачи и прочие представители медперсонала в отглаженных белых халатах и нарукавных повязках с красным крестом. Сотрудники охраны больницы стояли с суровыми лицами, заведя руки за спину и широко расставив ноги. Они держали караул на каждом шагу в режиме необъяснимо тревожного ожидания. Такими небесными воинами и генералами наверняка даже Верховный владыка Нефритовый государь не мог бы похвастаться.

Я вновь засомневался, не приключилась ли у меня очередная иллюзия. А тут как раз Байдай пояснила, что все это – недавно отстроенные больничные палаты нового типа, соответствующие строгим экологическим стандартам. Там все работало на полном автомате – пускай в пробном режиме. Вслушиваясь в доносившиеся из тех покоев звуки, я мог лишь дивиться и завидовать пациентам, которые там оказались.

Вскоре мы вернулись в родную палату. Когда мы вошли, то увидели, как через прогнившие перила с одной кровати сползает на пол член за членом пациент и, сложившись в мясистый шарик, пытается просочиться через дверной проем. Мужчина с трудом протягивал нам усохшие до плотности неокрепших веток руки. Больной шевелил уже неспособными издавать звуки губами. В трепетании уст угадывался вопрос: «А куда это вы вдвоем ходили без нас?» В этом воззвании крылась и изрядная доля острой ревности, и глубокая обида. Глаза, привыкшие смотреть исподлобья, пылали гневом. Но никто не рискнул полюбопытствовать, от чего гибнут врачи, словно это была черная дыра, с которой никто не решался встретиться лицом к лицу.