На этих словах ее губы наконец-то тронула улыбка. Уголки рта задрались кверху, что придало облику девушки некоторую прекрасную шаловливость. Байдай продолжила:

– Братец Ян, когда я в тот день встала и заорала на всю палату, только у тебя хватило смелости подойти ко мне. И ты все это время оставался со мной, а не давал тягу, вместе со мной захаживал в сад, вместе со мной заглядывал в вольер. И меня это очень трогало. Ты меня старше на пятнадцать лет, но еще не старый, особенно сердцем. Может, еще поддержишь меня? Больница – ворота, ведущие к смерти. И на наше счастье мы уже у нее на пороге. Что нам стоит сделать еще один шаг?

Девушка вцепилась в меня горячими, как кузнечные клещи, руками. Я ощутил, что внутри нее все клокотало, подобно магме в вулкане. Магма эта была готова вырваться наружу, через многочисленные поры, чтобы расплавить меня насквозь. Но никакого извержения не произошло. Вместо этого Байдай опрокинула недопитую фляжку на мое собственное израненное тело, которое сразу же бурно отозвалось, повергнув меня в мучительную борьбу с собой. Наконец я покивал в сторону Байдай. Собравшиеся вокруг нас больные разочарованно прикрыли лица руками и побрели к своим койкам.

<p>35. А бессмертие все не наступает</p>

Я решился преодолеть трусость и снова покинуть вместе с Байдай палату на поиски причин, от чего дохнут врачи.

С позиций медицины смерть не одномоментное явление. Остановка дыхания и сердцебиения вовсе не единственное достоверное свидетельство того, что жизнь прекратилась. В 1968 году исследователи из Гарвардского университета предложили констатацией смерти считать гибель головного мозга. На первый взгляд, все сводится к тому, чтобы освободить пациента, у которого уже не осталось надежд на исцеление, от излишнего бремени и без того значительных медицинских расходов. Но еще более важная цель такого умозаключения – посодействовать трансплантации органов.

Выводы гарвардских ученых подхватили по всему миру, что послужило стремительному развитию индустрии трансплантации органов и сделало возможным пересадку сердца и печени, которые в прошлом пропадали впустую. Для медицины наступила новая эпоха.

Но некоторые все-таки продолжали утверждать, что прекращение работы головного мозга нельзя считать истинным моментом смерти человека. Развернулись большие споры о сущности человеческого сознания и о том, в какой мере человек, мозг которого отказался работать, отличается от полного трупа. От того, как мы решаем для себя эти вопросы, зависит, как мы подходим к вопросу продления жизни.

Для больниц подобные темы открывают поле для размышлений, которые являются пустым звуком для обычного человека. Ведь речь о том, когда конец становится началом, а начало становится концом. Этими измышлениями и объясняется огромное скопление врачей, которые, подобно мотылькам на огонь, слетелись на подступы к священной горе Хуашань[28], чтобы заделаться медфармпанками.

Мертвых врачей мы с Байдай по-прежнему не могли отыскать, потому что не понимали, что представляет собой смерть как таковая. Это вопрос, которым люди страдают уже не одно тысячелетие. Мы ошибочно полагали, будто дешифровка генного кода нам как-то позволит заодно понять, что такое смерть. Но правдоподобного ответа мы пока так и не нашли. Возможно, теория энтропии была нам здесь в помощь. Смерть же – энтропия на максималках. Но даже это не объясняло природу смерти. К чему вообще у вселенной должна быть энтропия? Полный хаос, без очевидного выхода.

Или, может быть, те врачи, которые выбежали на гимнастику, уже давно умерли, и только какой-то неизвестный механизм, спрятанный подальше от посторонних глаз, заставлял дрыгаться их тела? Если так, то болезнь следовало почитать за здоровье, а жизнь приравнять к смерти. Как больные мы получали только небольшую частичку всей информации и потому никак не могли разобраться с тем, где кончалась жизнь и начиналась смерть.

Среди рядовых больных действует странное табу на упоминания смерти. Они каждый день о ней думают, но всеми силами стараются от нее укрыться. И только Байдай делала ровно наоборот: прямо говорила о поджидающей нас опасности, искала с ней встречи. Она напоминала буддийского монаха-аскета, обрекающего себя на столкновение с собственной тленностью. Был, правда, еще один вариант: может быть, Байдай тоже умерла, и я наблюдал, как ее хладный труп продолжал трепыхаться?

Смерти в конечном счете никому не дано избежать. Это истина запредельно очевидная. Даже если избегать разговоров о смерти, все равно избежать смерти как таковой не получится. В буддийских канонах много говорится о жизни и смерти. Есть ли возможность не умирать, но и не жить? Байдай, правда, не исповедовала буддизм. И сложно было сказать, было ли это обстоятельство ей на пользу или во вред.