Читаем Болезнь полностью

— Значит, вы хотите сказать, что я занимаю чужое место? Да меня полгода уговаривали лечь на этот самый диализ! Так, оказывается, я еще вполне здоровая? Тогда выписывайте меня — немедленно, сию же минуту! Пусть мне принесут сюда все мои документы и вещи!

— Сядьте, прошу вас! Успокойтесь! — К. не на шутку забеспокоилась.

Я уже не могла остановиться, я не знала, куда я пойду и что буду делать, но... Так в молодые годы устраивала истерики и скандалы в аэропортах и начальственных кабинетах.

— Сядьте! — уже в который раз повторила К.

И я наконец дрожа села, отрешенно глядя в окно, — мне было абсолютно все равно, что со мной сделают в следующую минуту. Я уже столько перенесла за эти два месяца больничной жизни: дикие содовые капельницы, по три часа нестерпимого озноба. Потом мне сделали на плече катетер, и я почему-то пешком побрела в свой корпус (а положено было меня везти) и промучилась всю ночь (а положено было дать обезболивающее). Мне два раза делали в Институте трансплантации очень нелегкую и опасную почти трехчасовую операцию по установке фистулы (первая не получилась). Я дрожала перед первым диализом, потому что не знала, что это такое (а соседка-медсестра, совершенно не ведавшая этой процедуры, напугала меня до смерти). Я столько уже перенесла, что мне ничего не было страшно.

И вдруг Киселева сказала показавшуюся мне в высшей степени бессмысленной фразу:

— Успокойтесь. Я же не знала, что имею дело с интеллигентным человеком.

И стала рассказывать. Чего она только не говорила! Она поведала мне о том, что такое трансплантация, диализ, сколько слухов и спекуляций идет вокруг одних этих наименований и направлений в медицине.

— А знаете, сколько стоит аппарат “искусственная почка”? А достать его, привезти из-за границы, выбить под это фонды? Ведь у нас в медицине, как в одежде, есть своя мода — вот сейчас пошла мода на томографы. Все, чуть не каждая больница или даже отделение, хотят иметь свой томограф. Я не отрицаю, это очень важно, но аппараты “искусственная почка”, все оборудование к ним — а оно исключительно импортное — надо постоянно обновлять. Вы знаете, сколько на всю Москву диализных мест? А сколько больных?

Меня поразила эта дистанция между ценой одного аппарата и количеством диализных мест на такой огромный город, как Москва (оно ничтожно и исчисляется сотнями). И так как я теперь уже ветеран гемодиализа, наблюдаю его годы, вижу, что пациенты здесь очень редко меняются — они или уходят на операцию, если решаются, или... да, умирают. Иногда прямо на глазах, во время диализа. Тут отчетливо понимаешь, что человеческая жизнь не стоит копейки. Вот вчера еще ехала с “товарищем по несчастью” в “перевозке” на диализ, и он даже раздражал тебя своей грубостью, а сегодня узнаешь, что его уже и в живых-то нет.

Я вспомнила это, слушая Главного нефролога. Все время я по-прежнему сижу молча и отстраненно гляжу в окно, вроде бы меня здесь и нет вовсе. Потом говорю:

— Да вы знаете, эти проблемы почти всюду одинаковые. Вот у нас в журналистике...

— Так вы работаете в журналистике?

— Да, но я пишу только на очень специфическую тему — о кино. И вот, кстати, цена одного фильма растет в такой геометрической прогрессии, что их стало сниматься чуть не в десять раз меньше. А газета? А вы знаете, что такое сегодня издавать газету и сколько это стоит?

Так круг нашего случайного диалога замкнулся — что и сколько стоит в нашей сегодняшней распрекрасной жизни. Результатом явилось пришествие к Главному нефрологу моего приятеля из “Литгазеты”, прекрасного журналиста, который по моей просьбе сделал материал о проблемах гемодиализа. Но, к сожалению, я не могу сказать, что этот материал выразил всю боль и отчаяние людей, приговоренных к этой страшной и вечной процедуре. Потому что, как я уже говорила, с нее уходят либо на операцию, либо в небытие. Иногда после диализа нас развозит по домам не “скорая помощь”, а рафик, который подбирает пациентов по разным больницам, так что мы уже скоро все будем знать друг друга в лицо. Мне всегда горько и смешно бывает, когда знакомые желают мне поскорее выздороветь. Конечно, я никому ничего и не объясняю — долго, скучно, да и надоело. У меня ведь своя — отдельная — жизнь.

А с Надеждой Александровной я встречалась еще не раз, она часто заходила к нам в корпус. Однажды я снова пришла к ней в кабинет, по трудному делу — посоветоваться насчет операции. Возникла вдруг возможность сделать ее быстро — по некоему звонку.

— Ох, не торопитесь! — тяжко выдохнула Киселева. — Вы знаете, я могу, конечно, поставить вас в какой-то более экстренный список, но не торопитесь! Вот поторопились однажды...

И на глазах — слезы.

— Я знаю, знаю... — торопливо забормотала я.

Да, я уже знала, слышала: недавно в Америке в автомобильной катастрофе погибла вся семья ее сына. И когда, узнав случайно, сказала кому-то об этом на диализе, оказалось, там все уже это знали. Больные так пристально следят за своими лекарями, как, может быть, те не следят за ними. Ведь больных много, неисчислимо много, лекарей — мало, очень мало...