И вот я пришла к нефрологу в собственную поликлинику. Она консультировала не то раз в неделю, не то раз в месяц, и вид у нее был явно консультативный, то есть абсолютно отстраненный, по-моему, она даже смотрела в окно и только боковым зрением — на меня. Я понимала, мучительно-отчетливо, что напоминаю, по-видимому, назойливую муху со своими эпикризами и анамнезами. “Ну а зачем вы ко мне-то, собственно, пришли?” — вдруг спросила она и как в землю вбила. Я слегка опешила: “Меня к вам направили, вы же видите, какое у меня заболевание”. — “Диализных мест у нас нет”.

...Так я попала в Боткинскую больницу, где работал мой двоюродный племянник, впрочем, с одной стороны седьмая вода на киселе, с другой — седьмая спица в колесе в этой больнице. Но это именно он, молодой парень, грузин на одну треть, сбежавший из Тбилиси, где чувствовал себя совершенно чужим и которому муж мой как-то помог с жильем, именно он первым произнес слово “гемодиализ”, оказавшееся для меня спасением.

Месяц, кажется, я ходила сюда, в Боткинскую, ездила как на работу: как на грех, повторяю, была жаркая, немыслимо жаркая весна. Болеть всегда плохо, но болеть, когда вокруг весна и ветки одеваются в розовое и зеленое, — в такое время болеть просто невыносимо.

Тащу в больницу проклятые анализы. Привычно выстаиваю очередь — с утра не пивши, не евши, в голове от жажды, голода, жары безумные вальсы, жизнь замкнулась на белых мятых листочках, которые так боишься перепутать или, не дай Бог, потерять, и на разных баночках-скляночках. Задыхаешься, сердце болит, печень ноет. Возвращаюсь домой еле живая, вваливаюсь в квартиру, черный собачонок буквально втискивается между двух дверей — надо ее вести гулять, а сил нет, ну совершенно нет сил.

А в Боткинской, после месяца хождений, меня отфутболивают в Московский нефроцентр (согласно месту жительства, самое любопытное, что потом и отсюда много раз пытались отфутболить, и тоже под предлогом “места жительства”, но тут я уже вцепилась в свое драгоценное диализное место как тигр).

И вот наконец на четвертый раз я добираюсь до этого самого нефроцентра — в поисках его упираюсь прямиком в морг: говорят, это хорошая примета. Так я обретаю, по сути, свою “малую родину” — больницу, где мне предстоит делать диализ теперь до скончания дней. Или рядышком, в Институте трансплантологии, лечь на операцию. Когда я пишу эти строки, все с операцией зависло в воздухе, я ничего еще не решила.

...Из нефроцентра возвращаюсь домой. И тут на входе в дом меня буквально пронзает дикая невыносимая боль где-то между ребер. Оттого, что я не знаю, что это и почему, ужас охватывает еще больший — ну а ребра-то при чем? И так ведь все уже болит и стонет, по утрам тошнит, в голове — кружение, сердце заходится — вся стала желтая, как Пиковая дама, и еле-еле передвигаю ноги. В этот момент думаю: ну и чего я добилась своим постоянным жесточайшим тренингом, этими вечными диетами без мяса, вообще без белка, этой утомительной ходьбой ранними промозглыми утрами по шпалам, где-то за ВДНХ, или даже и по старой Риге, по взморью возле бушующей ледяной пены — на мрачно горящий в ночи огонь? И даже по заграничным брусчаткам? Вставала затемно, на улицу и — вперед. Всегда свирепо следила за своим весом, общим тонусом — и вот итог. Итог жизни с неумеренными амбициями. Жизнь — это когда нет боли.

Главный нефролог

Ее фамилию я увидела на двери самого большого кабинета, когда поступила в Первую нефрологию. Там было написано: “Заведующая отделением, доктор медицинских наук... Принимает по пятницам с 14 до 16 часов”. Потом я услышала ее фамилию, произносимую как заклинание. “А К. сегодня придет?” — спросила одна больная в нашей палате. “А это как карта ляжет”, — таинственно ответила медсестра.

“Как карта ляжет” — слова мне запомнились. Спрашивала совсем молодая (а уже почки!) оторва, отчаянная матерщинница, остальные слова “великого и могучего” употреблялись ею просто для связки.

Вообще с Первой нефрологией мне не повезло — в смысле общения с подельниками, говоря по-тюремному (а что же еще такое наша больница?). Сначала попадаю в палату на троих — не так уж плохо по нынешним временам. Но тут же огромный холодильник, куда круглые сутки заглядывает все отделение, — спрашивается, почему он стоит в палате? Да потому, что в коридоре идет какой-то бесконечный ремонт, в столовку, вернее, в закуток для приема пищи мы ходим по специально положенным доскам, балансируя со своими алюминиевыми плошками, в основном чтобы, понюхав и вяло поковыряв ложкой, выкинуть все в помойное ведро, услужливо и предусмотрительно для нас у столовой поставленное. И вот здесь-то, как раз у столовки, у меня и происходит первая серьезная стычка — случайно что-то выплеснулось из миски. Но, видимо, “тучи уже сгущались”, потому что в тот же момент ярко-рыжая визгливая особа — как будто только и ждала этого момента — орет на меня. “А вы, — вдруг так же неистово отвечаю и я, — разводите здесь тараканов!”