Читаем Болеутолитель. Темное полностью

— Ты… ты можешь ходить, — произнес Хейд, отступая, явно пораженный таким поворотом дела. Пятки его оказались в опасной близости от края платформы.

— И не только это, ублюдок, — прошипел Трембл. — Я могу и ударить!

И он нанес здоровой левой рукой удар в грудь Хейду. Теперь настал черед Трембла испытать изумление: его рука вошла внутрь груди Болеутолителя. И все же дарующие не оставили его, дав часть силы павших — он призван отомстить, слышишь, Рив? — чтобы он смог правой рукой удержаться за подлокотник кресла.

На мгновение показалось, как будто кто-то забил в рот Трембла теннисный мячик. Хейд заметил это, но впечатление растворилось в другом, более сильном: этот человек, провалившийся рукой в его грудь, сумел-таки устоять на ногах, а не сложился как бумажные фигурки из его детства, которые его парализованные пальцы никак не могли удержать в стоячем положении.

Трембл теперь мог только тупо смотреть на свою руку, погруженную в грудь Болеутолителя; было ощущение чего-то густого и маслянистого, похожего на грязную воду озера Мичиган. Он не ожидал могильного холода, о котором всегда пишут в комиксах и рассказах ужасов.

Но холод был. Безразличный и безжалостный, как пышногрудая проститутка, которая лениво смотрела на него на лестничной клетке дома в Фэллон-Ридж, как скребок для очистки льда с окон машины его сестры, зажатый в промерзшей рукавице, стирающий слой за слоем.

В сознании Вика блуждали неясные образы, пока Болеутолитель в недоумении смотрел на него. Для окружающих они выглядели парой глухонемых голубых, задумавшихся о будущем своих любовных отношений, двумя парами глаз, искавших некую общую точку, общий повод, который позволил бы отказаться от разрыва.

Трембл рискнул искоса взглянуть на свою руку. Он ощущал покалывание в пальцах, погруженных в грудь Болеутолителя. Вик посмотрел убийце прямо в глаза и увидел в них замешательство. Но муравьи, маленькие злые муравьи поползли по волоскам на его запястье.

Будь прокляты Дарующие Боль и Восторг. Будь проклят весь этот сраный город. Как сверху, так и снизу. Из-за колонны выглядывал какой-то бродяга, напоминавший труп, который вот-вот вывалится из вертикально стоящего гроба. Не сказав ни слова, он тихо ушел.

Когда Трембл извлек свою руку, на лице Болеутолителя сияла блаженная улыбка. «Я брежу», — подумал Трембл, упершись взглядом в то, что осталось от его руки.

* * *

Жгуты его плоти тянулись из груди Болеутолителя, как растаявший сыр в чикагской пицце. Кожа слезла от локтя до запястья, обнажив мышцы и красные вены. Руку охватил холод; на месте ладони ощущался вакуум. Трембл с ужасом смотрел, как его мышцы исчезают в груди Хейда с противным чавкающим звуком.

Болеутолитель уже не выглядел уверенным или радостным. Он не усмехался. Трембл, позабыв произнесенные минуту назад проклятья, теперь шептал: дарующие боль обращаюсь к вам в этот последний час со смиренной молитвой…

Услышав слово молитва, Хейд брезгливо хмыкнул от гнева и раздражения. Фальшивые боги не уживались с его Отцом. Трембл этого не заметил. Он был слишком занят: наблюдал за тем, как куски мяса с его руки шлепались на цементный пол, как маленькие дохлые рыбки.

Хейд сверлил его взглядом.

— Ублюдок, — пробормотал Трембл так тихо, что и сам себя не услышал. Он поднял остатки руки к лицу, мышцы сохранились лишь узкой полоской между костями кисти.

— ЧТОБЫ НЕ БЫЛО У ТЕБЯ БОГОВ, — заревел Хейд, и эхо понесло его рев по тоннелю к другой платформе. КРОМЕ МЕНЯ оказалось оторванным, потому что Трембл, собрав все силы, нанес ему удар в лицо своей сломанной рукой.

* * *

Кости дробились по мере того, как он напрягал свою волю. Трембл не обращал внимания на окровавленные щепки, которые рассыпались вокруг. Он поднял к лицу то, что осталось от руки. Все, кроме большого пальца и мизинца, валялось на сером полу…

Трембл едва не упал. Боль, подобная прямому раскаленному снаряду, выстрелила в сердце. Болеутолитель взвыл от неожиданного шока и даже подпрыгнул; серая рубашка, сквозь которую прошла рука Трембла, сморщилась и прилипла к телу, как от статического электричества. Лангетка из стекловолокна со стуком упала на пол, кресло покатилось по правильной дуге против часовой стрелки; туловище убийцы вибрировало, как у молодого Элвиса. Затем Трембл сам попытался двигаться и обнаружил, что исполняет Пляску св. Витта. Вик понял, что так никогда и не узнает настоящее имя Болеутолителя. Впрочем, он забыл и свое собственное. Танцуя, он приближался к Болеутолителю, готовясь к прощанию. Мимо пронесся еще один поезд и разметал по платформе осколки его костей и мяса.

Трембл попытался обхватить другой рукой погибшее предплечье: мизинец правой руки лег на запястье, большой и указательный пальцы почти соприкасались на полпути к локтю. Хейд смотрел на него с изумлением.

Этого Трембл никогда не представлял себе. Последний удар сердца — да. Будут ли его уши еще некоторое время слышать, когда сердце уже перестанет поставлять кислород в мозг? Да, такие мысли были. Но это…